– Непременно сделаю. Прочту, напишу, поною, – обидная провокационная стрела улетела в молоко, потому что сосед был настроен серьезно. – Но сначала мы поговорим, хорошо?
– Да говори, кто же тебе мешает, – Стоун сложила руки на груди, понимая, что просто так из пыльной пыточной ее не выпустят.
– Ладно, начну я. – Стерн остался спокойным и невозмутимым. – За последние несколько дней на двух моих друзей напали. И меня это чертовски пугает, Эл. Знаешь, начинаешь себя чувствовать неуютно в собственном доме, будто ты следующий, и вскоре нечто нехорошее коснется и тебя. Но, знаешь, куда хуже понимать, что ничем не можешь помочь близким людям.
– Мы не близкие, – огрызнулась она, перебивая Филиппа. – Мы соседи. Соседи, понимаешь?
– Конечно мы близкие, Элли. Мы куда большее, чем люди, по случайности живущие в одном доме, – терпеливо ответил он, зная, что каждое едкое слово – лишь попытка поскорее закрыть вопрос, отгородиться стеной из грубого камня и спрятаться. К слову, очевидная и предсказуемая. – И ты знаешь это не хуже меня.
– Я в порядке, – нервно бросила Стоун, отворачиваясь. – Через пару дней мне снимут швы, и я все забуду. Думаешь, это первый раз, когда мне угрожали? Знаешь, сколько писем с обещаниями расправы мы получаем? Милый мой, неисправимо глупый Филли! Да у нас половина редакции уже давно должна быть четвертована, сожжена и повешена. Чейза грозили вообще закопать заживо из-за расследования по черным брокерам. И ничего, жив-здоров.
– Это другое, Элли. На тебя напали не из-за статьи. И угроза пришла не на работу, а сюда, в твой дом. Понимаешь?
– Ты будешь мне сейчас объяснять, что я должна чувствовать? – она зло сверлила его глазами, сжимая кулаки. – Я и без тебя знаю, где и как это произошло. Я была там. И я говорю тебе, что все в порядке. Понял?
– Понял-понял, – он поднял руки, сдаваясь: соседка не боялась, а злилась. Значит, дело было не только в отбросе, поджидавшем у двери. – И я рад, что все так закончилось. Хорошо, что мистер Морс оказался рядом, да? – Бесцветные глаза внимательно бродили по стремительно меняющемуся лицу. Вот теперь он попал. В точку. В яблочко. Сектор-приз на барабане для меткого стрелка. – Что у вас с ним?
Она молчала долго. Дольше, чем могла себе позволить. Медленно водила кончиком пальца по ободку фарфоровой чашки, бог весть из какого бабкиного сервиза перекочевавшего в пыльную вселенную Стерна, задумчиво мяла подбородок, пряча губы за бледной ладонью, закатывала глаза к потолку, словно надеялась, что тот обрушится и отвечать не придется. Но внимательный светло-серый взгляд не давал ни единого шанса отмолчаться. Въедливый книжный червь смотрел, не отрываясь. Ожидая. Требуя.
– Ничего, – наконец, выдавила Элизабет и, сглотнув, закрыла глаза. Лгунья. Слабачка. – Все. – Выдохнула и повернулась лицом к соседу. – У нас с ним все и ничего.
– Понятно, – коротко кивнул Стерн. – И что ты чувствуешь?
– Бесит, – прошептала Элизабет, сцепив руки. – И пугает. Знал бы ты, как я это ненавижу.
– И в этом нет ничего страшного, Элли. Плохо, если человек вообще не чувствует, – мягко коснулся ее плеча Филипп. – Раз мы ненавидим что-либо, значит, принимаем это близко к сердцу.
– Опять цитируешь своего дохлого дятла? – усмехнулась она, найдя немного сил на кривую улыбку. – Всегда одно и то же.
– То, что это не мои слова, не значит, что я в них не верю, – просто ответил он. – Не у всякого есть твой дар, Эл. – Он замолк на пару мгновений, и, очевидно решив ее добить, добавил. – Если я цитирую других, то лишь для того, чтобы лучше выразить свою собственную мысль.
– Мать твою, и это цитата! – всплеснула она руками, и, сама того не заметив, засмеялась. Так было всегда. Стерн доканывал ее расспросами, она злилась, кричала, а он лишь поглаживал ее по плечу и сыпал книжными фразочками. А она угадывала, что из сказанного принадлежало давно почившим дуракам. И потом всегда смеялась: их вечная игра, в которой неизменно выигрывали оба.
– Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что ты, Элли, заржавела. И в этом нет ничего дурного: все мы каким-то непонятным образом очутились в плотном пузыре. Мастерс застрял в своих концертах и пьяных юбках, потому что не видит иного будущего. Я, будем честны, увяз в работе, которую до сих пор не смог осмыслить. А ты, – светло-серые глаза уперлись в вытертый красный ковер, боясь встретить тяжелый взгляд собеседника. – Ты застыла в своих мрачных и едких историях, забыв, что мир вокруг все еще движется.
– Ты прав, – спустя минуту дернула она головой. – Это не твое дело. Спасибо за пирог.
Разговор был исчерпан и, допив остывший чай, она отвесила легкий тумак по всклоченной голове и выскользнула из 1А. В том, что редкие беседы за чашкой «эрл грея» оставались ее спасительным кругом в самые тяжелые времена, Элизабет не признается никогда. А Стерн никогда не проговорится, что понимает это и без слов.
