– Не убил же! Наоборот. Мне легче стало. Честно-честно!
– Не понимаю… Ничего не понимаю! Как ты выжила? Почему она не подчинилась? Я ее не отпускал…
– Я их потрогать хотела. Алдар, не надо себя…
– Не надо? Второй раз! Если первому еще есть какие-то объяснения, то сейчас… Я обещал, что такого не повторится, а сам…
– Перестань! Нормально же все. И первый раз было нормально.
– Потому что Огонек перехватил.
– А может, и так бы ничего не случилось. Я же аномальная. Мне от нее только лучше…
– Это невозможно. В такой концентрации даже не на пике силы свет сжигает все живое.
– Да? Опасная штука.
– Не представляешь насколько. И я потерял над ним контроль.
– Ну, не совсем. Одна же послушалась.
– Арри, ты просто не понимаешь… И я не понимаю… Как? Как ты выжила? Почему свет тебя не тронул?
– А почему меня Озеро не трогает?
– С Озером хоть как-то понятно. А с этим… Свет для тебя должен быть вдвойне опасен.
– Потому что во мне есть тьма, да?
– В тебе есть ты. Все. Точка.
– Ты сам себя уговариваешь? Тебе со мной все-таки…
– Арри, прекрати. Я не бываю ни с кем против своей воли. На этот счет можешь быть совершенно спокойна.
– Алдар, а ты… у тебя… ко мне…
– Самое удачное время, место и твое состояние для этого вопроса.
– Ответь, пожалуйста. Только честно. Я знаю, полюбить ты не можешь, но хоть что-то есть?
– Есть. Ты мне нужна.
– Зачем? Только для…
– «Только для» найти не проблема, проблема потом от них потеряться. Нет, Арри, просто нужна. Сам не знаю, не понимаю этой тяги, но без тебя мне чего-то не хватает.
– Алдар, а…
– Если ты сейчас додумаешься, что это из-за спарки…
Собственно, именно до этого я и додумалась, но выяснять это почему-то расхотелось, уж слишком тон и выражение глаз у него поменялись, снова потянуло холодом.
– Нет, я спросить… У нас сигареты остались?
– Остались. Только можно ли тебе сейчас курить?
– Можно. Очень хочется.
Одна на двоих сигарета из рук Алдариэля – это невероятно. Никогда еще моя вредная привычка не была такой притягательной. Ни за что ее не брошу!
– Что изменилось после стрелы? Действительно стало легче?
– Да. Правда, – без подробностей невыносимости описала свои ощущения до и после встречи с магией света. – Видишь, хорошо все получилось. Плохо только, что ты испугался.
– Хорошо. Но ни хрена не понятно. Извини, вырвалось.
– Да ладно. Ты Младших не слышал, я от них столько новых выражений узнала.
– С чего бы я их не слышал? И почему они допустили, что ты их слышала?
– А… они… редко. Когда совсем уже что-то такое, что совсем уж. Вот.
– Почти поверил. Особенно редко, подозреваю, Огонек. Арри, а сразу, в момент соприкосновения, какие ощущения были?
– Ой! – даже от воспоминания о недавней эйфории заставили зажмуриться от удовольствия.
– Арри, что? Боль? Ожог? Очень сильно? Я посмотрю? Я аккуратно…
– Нет. Наоборот. Это так здорово! Как… Как…
– Не знаешь, с чем сравнить, чтобы я понял?
– Знаю. Только ты все равно не поймешь. Ты же не знаешь, как это – быть с тобой.
Он сначала посмотрел недоумевающе, потом рассмеялся. А я обиделась. Я же вполне серьезно. Таким безграничным счастьем и самозабвенным ликованием я наполнялась только рядом с ним. А в принципе, все правильно и удивляться тут нечему – стрела-то его.
– Арри, не обижайся. Просто с ударом белоцвета меня еще не сравнивали. А ты, наверное, единственный человек, на которого боевая магия и любовь действуют одинаково.
– Алдар, подожди… А с чего ты только в боевую уперся? Младшие говорили, что до Мрачных дней белый цвет использовали для защиты детей.
– Использовали. Оберегающие амулеты делали. Только никого они не защитили. Может в каких-то мелочах и срабатывали, а в серьезном… У Амарриэлли был амулет, такой же, как у нас с Шором, мама для нее создала перед нашим уходом. И что? У Лиони был амулет. Ты видела, что с ним сделали? Сильно помог? А Оллин? Что с остальными я не знаю, но вряд ли лучше. Для защиты свет не подходит, только для удара.
– А щиты? Вас же тогда таким щитом закрыли, я видела.
– Видела?
Ой! А ведь ему я об этом не рассказывала. Вообще никому не рассказывала, кроме Тайрина и Ваади. С Фаарром Водный разговаривал сам, видимо, наших с Малкой рыданий ему хватило с лихвой и на второй сеанс не тянуло. А Алдариэлю они сказали только о том, что русалки показали место, где навсегда осталась Амарриэлли. И вот теперь, если он захочет, как я смогу рассказать об этом? Рассказать тому, кого люблю больше жизни, нет, кто и есть для меня сама жизнь, как погибала та, которая была жизнью для него? Мамочки! Толку от вас, мамочки…
– Мне русалки показали. Они умеют.
Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Не спрашивай дальше!
– Знаю. Что они показали?
Великие, за что?
– Тот день… Тебя, Амарриэлли, твою маму, Младших… Моринду… Как все было…
– До конца? Не только на берегу?
– Да.
Он молчал несколько минут. Несколько бесконечно долгих минут. Закурил. Мне тоже очень хотелось, но промолчала.
– Это было долго? Она долго еще…
Долго. Очень долго. Даже в ускоренном показе русалок.
– Нет.
