Это короткое путешествие из кабинета в приемную и обратно Мари совершала, наверное, уже в тысячный раз. Сначала она видела только крошечные участки чистой, неповрежденной кожи, но постепенно, словно мозаика, складывающаяся из кусочков, перед ней возникало лицо — ее новое лицо. Но до сегодняшнего дня она еще ни разу не видела лица Мари Адамсон без бинтов, без швов и пластырей. Теперь же на коже не осталось — не должно было остаться — ни малейшего следа, ни малейшего напоминания о той колоссальной работе, которую проделал Питер.
И неожиданно она поняла, что боится идти к зеркалу.
— Ну же, — подбодрил ее Питер, — ступай, полюбуйся.
Но Мари словно парализовало. Она чувствовала, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Почему-то ей казалось, что кусочки пластыря, которые Питер уже отправил в мусорную корзину, были последними частичками Нэнси Макаллистер, и она боялась, что увидит в зеркале совершенно чужое, незнакомое лицо.
И все же она справилась с собой и медленно вышла в приемную, где на стене висело большое, беспощадно правдивое зеркало. Питер как-то рассказывал ей, что, в отличие от так называемых «льстящих» зеркал, это было сделано по специальному заказу, и даже расположение развешанных вокруг ламп дневного света было рассчитано на компьютере. Мари встала перед зеркалом; Прошло несколько секунд, и губы ее расплылись в широкой улыбке, а по щекам потекли слезы.
Питер тоже вышел в приемную, но встал в отдалении, чтобы не мешать Мари. Это был переломный момент, миг ее второго рождения, и от того, понравится ли она себе сейчас, зависело то, как сложится ее новая жизнь.
— О Питер! Как… как оно прекрасно! Он негромко рассмеялся.
— Нет, глупенькая, не «оно» — это ты прекрасна! Это ведь ты там, в зеркале! Ты, а не кто-нибудь другой.
А Мари на мгновение лишилась дара речи и только кивнула в ответ. Несколько полосок пластыря, снятые Питером сегодня, не могли, разумеется, сильно изменить ее внешность, но ведь это был последний пластырь. И в каком-то смысле он был важнее всех тех сотен метров бинтов, которые когда-то полностью скрывали ее лицо.
— Ох, Питер!.. — Мари повернулась к нему и, порывисто шагнув вперед, крепко обняла его, а он в ответ прижал ее голову к своей груди. Они долго стояли так и молчали, потом Питер слегка отстранился и бережно отер слезы с ее лица.
— Это ничего… ничего, — смущенно пробормотала Мари и шмыгнула носом. — Это просто вода… Не бойся, я не растаю.
— Я знаю. — Питер улыбнулся. — Теперь ты можешь купаться и принимать солнечные ванны, хотя на первых порах злоупотреблять ими не следует. Кроме того, через пару недель, когда внутренние рубцы окончательно заживут, ты можешь кататься на лыжах, бегать, играть в теннис и так далее… С чего ты собираешься начать?
— Я? Я собираюсь работать. — Мари усмехнулась и, вернувшись в кабинет, уселась на его вращающийся табурет. Подтянув колени к подбородку, она принялась крутиться на нем, и Питер в комическом отчаянии всплеснул руками.
— Господи! Не хватает еще, чтобы ты сломала ногу у меня в кабинете! Перестань сейчас же, слышишь?
— Даже если я сломаю обе ноги, я все равно уйду сегодня из этого кабинета, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Сегодня я родилась заново, Питер: у меня впереди целая жизнь, и я собираюсь наслаждаться ею.
— Рад это слышать, — заметил Питер и ахнул, когда сквозь неплотно прикрытую дверь в кабинет ворвался Фред.
Радость хозяйки как будто передалась песику, и он носился кругами вокруг операционного кресла, прыгал, лаял и всячески выражал свою радость.
— Прекрати немедленно! — Питер сделал строгое лицо. — Хорошо еще, что сегодня я никого больше не жду, иначе пришлось бы тут заново все дезинфицировать. — И, не выдержав, он улыбнулся и наклонился, чтобы потрепать Фреда за ушами.
— Что это такое вы говорите, сэр? — Мари приняла оскорбленный вид. — Вы хотите сказать, что мой пес — грязный?
— Я-то знаю, что он почти что стерильный, — вздохнул Питер, — но санитарная инспекция может со мной не согласиться… Да, ты не сказала — наш уговор насчет торжественного обеда остается в силе?
Он смотрел на нее с такой надеждой, что Мари почувствовала себя тронутой до глубины души. Он ждал этого совместного обеда, надеялся на него, быть может, мечтал о нем. Ей даже показалось, что она улавливает ход его мыслей. «Я сделал свое дело и больше не нужен ей. У нее теперь новая жизнь — найдется ли в ней место для меня?» В это мгновение Питер вдруг показался Мари совсем беззащитным, и она, спустив ноги на пол, протянула ему руку.
— Что это тебе пришло в голову? Конечно, мы пообедаем сегодня… — Она заглянула ему в лицо. — И еще, Питер… Что бы ни случилось, в моей жизни всегда будет место для тебя. Всегда. Надеюсь, ты это понимаешь? Ведь всем, что у меня теперь есть, я обязана тебе.
— Нет, не только…
Он покачал головой, думая о Марион Хиллард. Впрочем, Питер знал, как относится Мари к женщине, оплатившей ее лечение, и потому счел за благо промолчать. Чем вызвана такая неблагодарность, он никак не мог понять, но, в конце концов, это его не касалось.