— Он пытался убить Динамо.
— Законная самозащита.
Ей бы следовало выйти из себя, слушая, как сидящий напротив человечек с прилизанными волосами последовательно разрушает все ее умозаключения. А она, наоборот, была счастлива, что нашла, с кем поговорить. Человека с мощным интеллектом, который всегда опережает вас на шаг в рассуждениях и обладает врожденной способностью понимать любую человеческую личность.
Сегодня вечером, когда появился Бивен, ее восхитила его физическая сила, и она почувствовала магнетическое влечение к этой неотесанной глыбе сырой руды. А сейчас она осознала, что маленький Симон на самом деле куда сильнее эсэсовца. Что бы она ни делала и ни говорила, как бы ни изображала из себя порочную девчонку, падкую на животную мощь, она всегда останется существом рассудочным. В ее глазах нет ничего притягательнее виртуозного ума. И ничего более чарующего, чем интеллектуальное превосходство.
— В любом случае, — заключил Симон, разглядывая свою афишу, — завтра мы получим ответ.
— Ты хочешь сказать… когда поймаем Краппа?
— Ты в это не веришь?
— Бивен ничего не сказал своему начальству, — задумчиво ответила она. — Он хочет снова провести операцию силами коммандос.
Симон бросил взгляд на нациста, который похрапывал под клетчатым одеялом.
— Не могу я понять этого типа… Зачем ему понадобилось втравливать нас в это дело по самые уши? Почему бы не вызвать своих дружков из гестапо? Он едва нас знает…
— Представления не имею, но я целиком на его стороне. Рут убита, и я хочу заполучить шкуру убийцы.
— Разумеется. Но иногда маленькой богачке недостаточно помахать кулачками, чтобы добиться своего.
Минна с любопытством на него посмотрела:
— Тебя я тоже никогда не могла понять… На факультете ты был лучшим из нас. В тебе были все задатки будущего руководителя психиатрической службы.
— Ты забыла, как в Германии относятся к психиатрам.
— Ты мог бы двигать науку, помочь тысячам…
Он остановил ее взглядом. В глубине его зрачков вихрилась серебристая пыль.
— Слишком поздно менять ход вещей, моя милая. Все, что ты можешь сегодня в Германии, — это плыть по течению. Желание защитить тех, кто уже обречен, — роскошь, которой я не могу себе позволить.
— И что тогда? Опустить руки?
Симон вздохнул. Под напомаженными волосами его лицо походило на кукольное — изящное, утонченное. Но неспокойная тень в глазах вызывала дрожь. В голове у Минны мелькнули слова «кошачья повадка». Бессмыслица.
— Ты родилась на стороне власть имущих, аристократка, богачка. Ты никогда ни за что не боролась, и твои боевые способности в определенном смысле остались невостребованными. Но парни вроде меня и Бивена были вынуждены выкладываться по полной, чтобы взобраться наверх.
— И это сделало вас безразличными, циничными, бесчувственными? В этом ваше оправдание?
— Когда бедняк борется, чтобы выбраться из нужды, то это нормально, он в своем праве — праве бедности, справедливости, праве униженных.
— Уверена, именно так и говорит себе Гитлер.
Симон улыбнулся, и она почувствовала, что тает, как конфетка под языком.
— Я и забыл, как ты умеешь отбрить.
— Это потому, что ты слушаешь только себя.
Он поднял свой стакан:
— Выпьем за наше гиблое дело!
— Хочешь поспать здесь?
— С тобой?
Она ответила лишь нервной неловкой улыбкой, но догадывалась, что он шутил лишь наполовину, да и ее внутренняя дрожь была непритворной. Она нырнула в алкоголь, в призывную легкость, где больше ничто не имеет значения, а желания ширятся, пока не затопят все остальное.
— Лучше возвращайся к себе, — удалось ей выговорить. — Пойдешь завтра на марш?
— Я никогда не пропускаю интересных вечеринок.
Она пошла перед ним к входной двери и поспешила ее открыть. Своей подпрыгивающей, почти танцующей походкой он канул в ночь с афишей под мышкой.
Минна закрыла дверь и выдохнула воздух, который невольно на долгие секунды задержала в легких. Краус или Бивен: и в том, и в другом случае это очень плохая мысль…
Два часа спустя она все еще не спала.
Накинула пальто — пора было прогреть «мерседес» и нанести визит одному из немногих людей, которые, как и она, еще не ложились спать. Она направилась в сторону Ку’дам, сменяя один пустой проспект на другой. Никаких затемненных фар или синеватых огней. На небе цвета индиго выделялись только орлы и свастики, подобно плотным теням, грозным знакам, дожидающимся своего часа.
Даже Курфюрстендамм в этот час как вымерла. Комендантский час был лишь предвестником того, чем станет вскоре существование берлинцев: жизни в отголосках сражений и бойни, прокатившейся по всей Европе, и так до тех пор, пока эта смертоубийственная волна, вернувшись к источнику, не сметет в свой черед и их самих.
Минна не чувствовала себя в безопасности. Все знали, что затемнение способствует кражам, изнасилованиям и убийствам. Если на нее нападут, никто не придет ей на помощь — с этим она уже сталкивалась, и опыт был ужасающим.
На проспекте она все же заметила нескольких проституток, чьи синие фонарики выписывали в темноте траектории падучих звезд. Это зрелище ее успокоило. Она была не одна в Берлине.
