На родительской вилле у нее была фотолаборатория. Там еще оставалось несколько канистр проявителя и уксусной кислоты. Она также сохранила черно-серебряную фотобумагу. Меньше чем за час ей удалось снова вдохнуть жизнь в лабораторию, подготовить ванночки с проявителем и фиксажем. Тайной ее целью было вернуться на виллу и успеть распечатать снимки до того, как проснется Бивен…
Когда она закончила снимать, Киршенбаум тоже уже собрал свой багаж: халат, накладные волосы, шпатели — все уместилось в его баул. Теперь он заворачивал вылепленную голову в тряпицу.
— Подарок, — сказал он, протягивая Минне странный предмет.
Минна не знала, что ответить. На его лицо вернулась насмешливая улыбка, и она уже поняла, что краткий момент, который арийка и еврей разделили в сердце ночи, миновал.
— Сохраните ее на память, — настойчиво предложил Киршенбаум. — Может, однажды, когда все это закончится, вы над ней посмеетесь.
Она взяла голову; та оказалась не такой уж тяжелой.
— Слабо верится.
— Мне тоже, — улыбнулся он. — Во всяком случае, здесь наши дороги расходятся. Надеюсь, вы поймаете своего убийцу.
Ей хотелось найти какие-то слова поддержки, но при всем старании ничего не приходило в голову.
Он снова улыбнулся и дружески сжал ее руку:
— Возвращайтесь в ваш кошмар. А я вернусь в свой.
Перед ратушей округа Райниккендорф, у парка Ратхаус, недалеко от квартала Виттенау был воздвигнут памятник погибшим в войне 1914–1918 годов. По традиции бывшие фронтовики выбирали это место для своего марша с благословения нацистов, которые тоже использовали мемориал для своей воинствующей пропаганды.
Памятник представлял собой нечто вроде кирпичной арки, в которой стоял кряжистый солдат, олицетворяющий внушительную силу и боевой дух, — ничего общего с плаксивым надгробным изваянием. В целом ансамбль производил впечатление отчасти восточного, эзотерического, как если бы этот чугунный солдат в каске и при оружии был индийским божеством или древнеперсидским оракулом, способным предсказать будущее фюрера и победу.
Наступил полдень, и солнце заливало весь квартал с равной беспощадностью: никому мало не казалось. Как обычно, Симон Краус спрашивал себя, что он тут делает. Бивен впал в прежний грех, организовав новую операцию силами собственной команды: его заместитель Динамо, его талисман Симон и на этот раз Минна в роли его вдохновительницы.
Они заехали за Симоном в десять утра, после чего покатили на север, пока не оказались в этом квартале фабрик и пустырей, унылом районе, где тем не менее возвышалось роскошное новое здание ратуши и этот странный памятник павшим.
В такой солнечный день и даже несмотря на то, что война шла полным ходом, множество берлинцев наверняка уже гуляли в Тиргартене или же купались в окрестных озерах, но только не они. Они ждали еженедельного марша ветеранов, который в это воскресенье грозил стать особенно впечатляющим, дабы достойно поддержать активные силы нации, идущие маршем на Варшаву.
В очередной раз Минна оказалась проворнее и хитроумнее своих компаньонов. Этим утром каждый член команды имел в кармане портрет убийцы, а значит, возможность засечь его в веренице искореженных физиономий.
Собралась толпа, и Бивен, Симон, Минна и Динамо встали по обе стороны той линии, по которой двинутся бывшие солдаты, чтобы не упустить Краппа, едва он появится.
Вскоре раздалась музыка. Медные духовые, флейты в мерном сопровождении глухих навязчивых басов. В своих исследованиях сновидений Симон Краус уделил особое место музыке. Был ли мир снов звуковым? Да, в некоторых кошмарах слышалась нестройная, извращенная музыка. Приблизительно такая же, как та, что надвигалась на них… Труба играла фальшиво и плохо, периодически издавая лязгающие звуки под ритмичное
Симон узнал «Эрику», военный марш Третьего рейха. Хоть какое-то разнообразие по сравнению с «Horst-Wessel-Lied»[120], переложенным на музыку стихотворением Хорста Весселя, убитого мелкого сутенера, которого рейх упорно представлял политическим мучеником.
Под буйным колыханием черных знамен и хищных орлов шествовала одна из природных стихий — и стихия больная. Сначала Симон узнал людей из NSKOV: синяя форма, коричневые рубашки, черные галстуки, фуражки со знаком
В пропагандистских фильмах нацистские марши выглядели всегда одинаково: красивые блондины мощного телосложения — казалось, каждого участника отбирала лично Лени Рифеншталь. В реальности все было по-другому. Симон видел только тщедушные фигуры, анемичные силуэты, лица, отмеченные отвратительным уродством. Не в обиду Гитлеру будет сказано, такова была молодая гвардия СС: подростки, рожденные в голоде, с хилыми телами и тупым взглядом. Редкие красавцы эти арийцы…
Но вот и бывшие фронтовики…
