Его даже пожалеть не получалось. С точки зрения Минны, в этой дерьмовой нацистской Германии
Если кто и будет сокрушаться над его судьбой, то только не она. Однако, несмотря на всю неприязнь и отвращение, которое он периодически у нее вызывал, она поймала себя на том, что кивнула, когда он бросил:
— До вечера.
Прямо пожилая супружеская пара.
Ну и дичь!
Она рванула с места, не дожидаясь, пока он захлопнет дверцу.
Теперь следовало разузнать побольше о «Лебенсборн».
Ничего нет легче.
Она знала одного из главных благотворителей Черного ордена. Главного
Или же, если вам так больше нравится, для членов клана фон Хасселей — «дядюшкой Герхардом».
Герхард фон Хассель жил в просторной усадьбе недалеко от виллы «Баухаус», на подступах к Грюнвальдскому лесу. Как и родители Минны, он не стал дожидаться, пока квартал Далем войдет в моду, чтобы выбрать место для своей резиденции. На самом деле этот дом был выстроен его отцом еще в начале века.
В глубине тенистого парка, засаженного деревьями с шелестящими кронами, спокойно благоденствовало одно из самых крупных промышленных состояний Германии. Ничто и никто, и уж конечно не нацизм, не могло потревожить дядюшку Герхарда за стенами его крепости.
В детстве Минна боялась этого дома. Здание — то ли в неоготическом стиле, то ли в неоренессансном, определить не представлялось возможным — имело два крыла с многочисленными окнами и башенками. Ансамбль всем своим весом тяжело упирался в землю, отражаясь в озере, лежащем на галечном ложе, и хруст этой подрагивающей гальки Минна до сих пор ощущала под ногами.
Разумеется, в центре пруда возносился фонтан, ангелы на котором, казалось, подсаживали друг друга, карабкаясь вверх среди журчания воды. Вдоль обоих крыльев на галерее с деревянными колоннами располагались стойла, где содержались лошади — и чувствовали себя как у бога за пазухой. Это было единственное счастливое воспоминание о дядином доме, сохранившееся в памяти Минны. Долгие прогулки верхом по семейным владениям, таким обширным, что казалось, будто вокруг дикая природа.
Минна не предупредила о своем приезде, но она знала привычки Герхарда. Дядюшка, то ли вдовец, то ли разведенный, она точно не помнила, любил по утрам оставаться дома, управляя своей империей с помощью телефона, пневматической почты, телеграмм и разных скрепленных личной печатью писем. Глас Герхарда был не гласом диктатора, а звуком из диктофона — или с восковых цилиндров, если вам угодно.
Сразу при входе вы попадали в царство мрамора. Определяющими словами здесь были твердость и блеск. Мрамор на полу. Мрамором отделана широкая лестница с такими же холодными ступенями. Мраморные панели обрамляли вестибюль, леденящий, как могила. Ваши шаги звучали здесь подобно звонящему по вам колоколу.
Но Минну это не особо впечатляло — она стоптала свои детские башмачки на этих полированных поверхностях, она скользила по ним, как по льду, играла в классики, каталась на велосипеде…
Стеклянные створки дверей распахнулись, пропуская дворецкого, чье имя Минна забыла. Слуги в таких огромных домах представляли собой нечто среднее между человеческим существом и автоматом. Нечто жесткое, механическое, такое же отлаженное, как колесики часов на комоде.
Минна была дочерью богача. Она была привязана к этой челяди (и дядиной, и собственной семьи), но как привязываются к безделушкам, предметам, мелочам домашнего очага. Иногда их заменяли. И через несколько дней предыдущие уже исчезали из ее памяти.
— Герр фон Хассель сейчас вас примет.
Слуга обращался к ней как к иностранному дипломату, явившемуся с визитом к монарху. Что дядя, что она сама того не стоили: ни Минна, безработный психиатр, ни ее дядя, промышленник-асфальтоукладчик, с каждым днем все больше компрометирующий себя связями с нацистами.
Гостиная напоминала фойе отеля «Адлон»: те же баварские своды, те же жуткие картины на стенах, тот же антураж пещеры, перенесенной прямиком из вагнеровских либретто. Герхард внес персональную нотку, добавив несколько старинных доспехов и развесив по стенам алебарды. Как и положено, камин высился слева, такой внушительный, что там можно было бы зажарить целого кабана. Кожаные кресла, дубовые столы, турецкие ковры дополняли обстановку, выдержанную в ржаво-коричневых тонах.
— Моя дорогая, — неожиданно проговорил низкий голос, звучащий здесь так же естественно, как колокол в церкви.
