Перед Генрихом Гиммлером стояла проблема. Война 1914–1918 годов значительно сократила население Германии, затем, во времена Веймарской республики, пришла нищета, условия жизни стали ужасающими, воцарившийся пессимизм вызвал настоящее падение рождаемости — супружеские пары отказывались обзаводиться детьми, количество абортов никогда еще не достигало таких цифр…
С пришествием Третьего рейха нации стала угрожать иная опасность: война. Не считая бесчисленных убийств, совершаемых самим режимом, грядущие конфликты повлекут за собой миллионы смертей. А потому Тысячелетний рейх должен был найти способ пополнить свои ряды. Нацистское доминирование никак невозможно без главного козыря: численности. Чтобы заполонить Европу, а то и весь мир, немцы должны быть многочисленны, это же очевидно.
Начиная с 1933 года Генрих Гиммлер запустил пропагандистскую кампанию, призванную поощрить размножение. Плакаты, передачи по радио, фильмы, но также законы, льготы, пособия… Поставленная цель: четыре ребенка на семью, один из которых должен быть зачат специально для Адольфа Гитлера.
Этой стратегии оказалось недостаточно. После кровопускания на Большой войне в Германии тридцатых годов женщин было намного больше, чем мужчин. А эти потенциальные
Особые сложности возникали с забеременевшими незамужними девицами, брошенными производителем: они не успокаивались, пока не избавлялись от плода своей ошибки. Следовало срочно прекратить эти аборты.
И тогда у Гиммлера возникла идея создания сети «Лебенсборн» — название ассоциировалось с «Leben» (жизнь) и «Born», старинным словом, обозначающим «источник» или «фонтан». Эти «источники жизни» были задуманы, чтобы помочь матерям-одиночкам, женщинам, совершившим адюльтер, и всем прочим, кого могла посетить дурная мысль прервать беременность.
Созданные в 1935 году под эгидой Центрального управления расовых исследований и народонаселения, эти клиники обеспечивали одновременно и дородовой уход, и родовспоможение, и поддержку после рождения ребенка. Таким образом эти «Лебенсборн» предлагали серьезную альтернативу женщинам, которые не желали ни растить, ни признавать ребенка, — рейх готов был помочь им, вернее, не им, а малышам без родителей: он давал им официальный статус и превращал в прямом смысле слова в «детей нации».
Вот практически и все, что Минна знала об этих окруженных тайной заведениях. Ибо Гиммлер совершил ошибку — он всегда отказывался открыто освещать то, что касалось этих клиник. Что в результате и породило множество слухов.
— Может, хоть ты в курсе, что такое «Лебенсборн»? — спросила Минна на обратной дороге.
— Между собой мы часто говорим о них, — издал дурацкий смешок Бивен. — На мой взгляд, что-то вроде борделей. Борделей для эсэсовцев.
Бивен иногда бывал настолько предсказуем — просто до смешного, — что становился даже трогательным.
— Значит, Грета была шлюхой?
— Заметь, не я это сказал.
— А почему бы и не Сюзанна, Маргарет, Лени?
Эсэсовец не ответил. Ганс Вебер всего лишь рассказал им, что не единожды тайно возил хозяйку в «Лебенсборн», расположенный на юге Берлина, в клинику «Цеертхофер».
Его информация была не очень точной — в этом неудобство пентотала, — но вскрывала решающее обстоятельство: Грета Филиц контактировала с «источником жизни»
Данный факт, возможно, подтверждал настойчивые слухи о «Лебенсборн». Говорили, что эти особые клиники иногда предоставляют кандидаткам на материнство рекомендованных производителей. Вот почему молва ассоциировала эти заведения с борделями…
Обратилась ли Грета в клинику «Цеертхофер», чтобы найти подходящего отца своему ребенку, раз уж гомосексуал-муж был не в состоянии ее оплодотворить? Неужели у нее не было никакого любовника, способного оказать ей — добровольно или нет — такую услугу? Симон Краус, например?
— Высади меня здесь, — велел Бивен.
Они еще не доехали до Принц-Альбрехтштрассе, 8, но он не хотел, чтобы его видели вылезающим из «Мерседеса-Мангейм WK10», за рулем которого сидела женщина с короткой стрижкой. Ему не следовало слишком высовываться.
Минна затормозила и повернулась к нему. Только тогда она заметила его застывшее лицо и опустошенный взгляд — будто он направлялся в конкретный ад, известный ему досконально. Он снова надел форму без погон и знаков различия, воняющую трупами и свернувшейся кровью.
— С тобой все в порядке?
— Не обращай внимания.
— Что это за новая работа?
— Говорю ж, не обращай внимания.
