Его лицо в плену у собственной массы выглядело торжественным, как военный парад. Было любопытно наблюдать за тем, как менялись его выражения: они не следовали плавно одно за другим, а переключались, словно по щелчку, как если бы его черты состояли не из плоти и мускулов, а из металла и зубчатых передач. А характерный смех — волчий оскал, ослепительные зубы — всегда длился лишнюю долю секунды, ровно столько, чтобы нагнать страх.
Зато светлые глаза, напротив, обладали необычайной палитрой оттенков, плавно отражая все нюансы чувств и переживаний. И если взгляд не дышал холодом, а пылал, то его синева напоминала верхушку пламени, где оно всего жарче.
Что было приятно в дядюшке Герхарде, так это полное физическое и социальное соответствие. До последнего стежка своего костюма он выглядел тем, кем и был: солидным человеком, одним из самых влиятельных промышленников Третьего рейха, каждое решение которого потрясало экономику Германии.
Ничего общего с нацистскими руководителями, которым мало было применения на практике их невразумительных и смертоносных принципов, так они и физически выглядели самозванцами.
Минна не была медиумом, но при виде этого расплывшегося в улыбке человека, распахнувшего ей объятия, она с легкостью могла предсказать, что семейство фон Хассель переживет нацизм, войну и разгром. Однажды, не так давно, Герхард сказал ей: «Мы работаем на другого фюрера, моя дорогая, куда более могущественного, чем этот человек с усиками. На бога, который стоит неизмеримо выше их жалких попыток изменить ход истории, а именно — на деньги. Мир основан на первом капиталисте в истории: на человеке. Вот самая надежная ценность, она никогда не идет на понижение и не теряет эффективности: бешеный эгоизм человеческого существа».
— Чему обязан удовольствием тебя видеть?
Он обнял ее так крепко, что у нее заболели плечи. От дяди исходил странный аромат: смесь сандалового дерева и лаванды, а еще запах недавнего завтрака: кофе, горячие тосты…
Не дав ей времени ответить, он продолжил:
— Как поживает твоя клиника?
Он спросил без всякой иронии. Во всех великих семьях есть свой маргинал, артист, чудак — маленькая слабость любой династии, достойной этого названия. У фон Хасселей такой была Минна.
У нее душа не лежала рассказывать, что Брангбо сгорел, а те, кто это сделал, как раз и финансировались из щедрых пожертвований фон Хасселя.
— Все хорошо.
Он положил ей руки на плечи — разница в масштабах была поразительной. Она доходила ему до груди, и в один его пиджак можно было запихать четверых или пятерых таких, как она (если, конечно, поставить их боком).
— Коньяку?
Герхард был в курсе пороков племянницы. Она поспешно приняла предложение. Было одиннадцать утра.
Промышленник подошел к сервировочному столику с батареей бутылок и графинов. Повернулся к ней спиной, и Минна смогла оценить гармонию момента: мощные плечи, низкий звон стеклянной пробки, ударившейся о горлышко графина. Она представила себе льющийся прозрачный алкоголь, густой, как янтарь. Почувствовала, как волна желания защекотала кожу под волосами.
— Ну так что, малышка? Что тебя привело?
Протянув ей бокал, он силой усадил ее в кресло.
— Я пришла поговорить с тобой о «Лебенсборн», — уверенным тоном заявила она.
— О «Лебенсборн»? — удивленно повторил он. — Ты, по крайней мере, не наделала глупостей?
— Это для подруги.
— Так всегда говорят, когда делают глупости.
— Клянусь, речь не обо мне. Моя подруга связалась с клиникой «Цеертхофер», недалеко от Берлина. Я хочу быть уверена, что она ничем не рискует. Об этих заведениях рассказывают бог знает что. Я уверена, что уж ты-то знаешь правду.
— Ты мне льстишь, дорогая.
Он тяжело опустился в кресло напротив. Тона его костюма — коричневые, бутылочные, шоколадные — вызывали желание примоститься к нему и заснуть. Добрый асфальтовый дядюшка, в меру теплый и опасный.
— Ты, конечно же, предполагаешь, что я финансирую эти добрые дела, и правильно предполагаешь. Фактически все члены СС обязаны делать взносы на «Лебенсборн». От этого зависит будущее отечества, понимаешь?
