Было десять минут двенадцатого. В аббатстве сейчас должны были работать. Она вернулась в машину, обогнула главное здание, припарковалась, снова вышла и стала прогуливаться по территории. Вокруг не было ни души. Вдалеке она увидела щиплющих траву оленей. По стволу одного из деревьев стремительно сбежала белка и уставилась на нее. Джейн пошла дальше, к старому дубу со скамейкой, опоясывающей его ствол, на которой она столько раз сидела, читала, размышляла, произносила молитвы. И боролась с собой. И так приятно было посидеть здесь теперь, когда борьба прекратилась и решение уже было принято. Оно было сложным и болезненным, но теперь она точно знала, что, как бы ни была она счастлива вернуться сюда в качестве гостя, она поступила правильно, когда уехала.
Ее жизнь была нагромождением реализованных и нереализованных планов, печалей и, самое главное, тревог и беспокойства – на протяжении целых двух лет, как она сейчас поняла. Это началось, когда она переехала в Лаффертон, который оказался для нее во многих смыслах неподходящим местом, хотя в некоторых – очень подходящим. Но в Лаффертоне события разворачивались слишком пугающе и непредсказуемо. Она была наивна, она противостояла одним людям, другим не давала шанса. Еще до того, как она была рукоположена в священники, ее очаровывал идеал монашества, она много читала о нем в прошлом и настоящем, и часть ее всегда стремилась к затворничеству. Она пришла в аббатство в эмоционально уязвимом состоянии и полном раздрае, и здесь она смогла излечиться и до некоторой степени обрести умиротворение. Здесь она смогла примириться с собой, посмотреть на некоторые вещи со стороны и, как ни странно, довести до конца свое затянувшееся взросление. Она чувствовала удовлетворение, время текло легко и приятно. Но с самой первой недели, хоть она и цеплялась за свои мечты, хоть и осознавала, что многое получает от этого места и обитающих в нем людей, она понимала, что такая жизнь была не для нее. Не навсегда. Здешняя действительность оказалась для нее не чересчур возвышенной, а чересчур прозаичной, и больше всего ее выбивала из колеи клаустрофобия, которую она испытывала, живя с небольшой группкой женщин в замкнутом пространстве. Потому что существование в монастыре было по-настоящему замкнутым, несмотря на то что главное здание было огромным, а по парку и садам можно было гулять свободно и без ограничений; Джейн затосковала по большому миру. Она поняла, что романтизировала монашескую жизнь и ошибалась по поводу собственной способности ее вести. Эта истина стала для нее шоком и настоящим уроком смирения. Она была пристыжена и упала духом, но другие монахини отнеслись к ней с потрясающей и исключительной добротой и здравомыслием. «Ты не первая, ты не последняя», – сказала тогда аббатиса. Сестра Кэтрин была реалисткой.
Джейн встала, вернулась к главному зданию и зашла в загон, где расхаживали курицы и выискивали зерна в траве вокруг своего деревянного курятника. Она услышала звук работающего оборудования и ступила за ворота. Всю фасоль уже собрали. Одна из сестер, в грубых сапогах и наушниках, аккуратно подоткнув рясу, шла по широкой полоске земли с культиватором. Джейн увидела, как она дошла до противоположного конца грядки, ловко развернулась, пошла навстречу к ней, подняла глаза и начала неистово ей махать. Монахиня выключила машину. В воздухе стоял густой запах свежевспаханной земли.
– Джейн! Эти волосы я узнаю повсюду! Как прекрасно снова тебя увидеть. Ты останешься у нас? Ты останешься на обед? – Сестра Томаис заключила Джейн в свои теплые объятия, а потом, улыбаясь, отодвинула ее от себя, чтобы как следует рассмотреть. – Ты так хорошо выглядишь. Мирская жизнь тебе идет. Здесь ты немножко осунулась, знаешь, а теперь – ты только посмотри! Мне никто не сказал, что ты приедешь. Представь себе, когда ты уезжала, я только все засеивала, а теперь мы уже почти все собрали, и я подготавливаю землю под осенние конские бобы – рассада уже подошла. Пойдем тогда в дом – аббатиса знает, что ты здесь? – она будет в восторге, все будут рады тебя видеть, тем более ты так хорошо выглядишь, мирская жизнь тебе идет, я уже говорила? Ну да, так и есть, и, конечно, мы очень скучаем по тебе, но, глядя на тебя сейчас, Джейн, я думаю, это к лучшему, ты нужна где-то в другом месте. Ну, теперь расскажи, где ты сейчас, что делаешь?
Добродушная и активная сестра Томаис болтала без умолку всегда, когда они не соблюдали молчание, как будто на протяжении долгих часов в ней копились слова, которые вырывались наружу сразу же, как только снималась преграда. Остальные говорили мало всегда, будто забыли, как это делается: утратили речь, так надолго запертые здесь, в своем мире молчания и созерцания.
