— Да-а-а… — протянула Нинель после затяжной паузы. — Да-а-а… Знайте, все это в ближайшие дни вас обязательно попросят повторить в другом месте. Может, местах. Будут требовать максимум подробностей. Вы, конечно, вправе поступать как сочтете нужным, но имейте в виду, ваша гипотеза слишком невероятна. Не лучше ли без гипотез, один голый сюжет, а?
— Понимаю. Так просветите меня, что за жизнь на Полуострове и Материке? Что я мог бы о ней рассказать в других местах?
— А вот это — нет. Извините, ничего такого не могу. И так уже много лишнего наговорила. У нас, видите ли, существуют общеизвестные вещи, о которых, однако, беседовать считается неприличным. А просвещать могут только специально на это дело поставленные. А что касается ваших плавательных доспехов, — еще добавила Нинель, подумав, — то я утречком сбегаю за ними. Ради вас пойду на еще одно нарушение норм нравственности. Надеюсь, вы это оцените снисходительно, не заклеймите меня позором… Шучу, шучу… Я принесу, но вы их сразу спрячете. Потому что иметь какие-либо вещи у нас, знаете ли, не заведено…
Ну почему меня так и подмывает с вами откровенничать? Это не к добру, но не могу ничего с собой поделать, хочется и все! Так вот, мой Петя, Царствие ему небесное, тоже без уважительной причины оказался на земле. Где его сожрал тигр. Прямо на моих глазах, между прочим. Вы не поверите, зачем он, покойничек-то мой, с дерева спустился. Я об этом еще никому не говорила. А вам скажу. Он хотел в честь моего дня рождения стукнуть тигра палкой. Просто взять — и стукнуть. Представляете? И погиб. Из-за меня. Никогда себе не прощу. Хотя все равно не смогла бы его остановить. Такой уж он был, мой Петр…
И Нинель ускакала в детское гнездо. И было долго слышно, как ворочается она там, укладывая свое большое тело поудобней, как повизгивают Калерия и Елизавета, как уркает на них мать, пугая каким-нибудь обезьяньим бабаем или младшим председателем, чтобы спали и не возились.
Потом в соседнем гнезде стихло. А Борис Арнольдович еще некоторое время не мог заснуть.
Борис Арнольдович лежал и размышлял о том, что с обезьяньего острова, конечно, надо бы выбраться поскорее, но особо торопиться вряд ли стоит, поскольку не каждый день представляется человеку возможность побывать в параллельном мире, не исключено, что такая возможность вообще представилась впервые в истории человечества, и глупо было бы бежать отсюда, выпучив глаза и крича «Мама!». Кроме того, похоже, на Острове довольно строгие порядки, во всяком случае, многое указывает на это. Вполне вероятно, что так просто отсюда не выпускают, и пока не стоит громогласно объявлять о своем желании покинуть гостеприимных хозяев, а надо сперва как следует разобраться в обстановке. Но главное, пока совершенно не ясно, как этот странный мир можно покинуть. Совершенно не ясно, как вернуться домой. И можно ли вообще вернуться. В принципе. Теоретически. Не исключено, что вернуться вообще нельзя. О чем думать, конечно, не хотелось…
И Борис Арнольдович решил возможность возвращения принять пока за аксиому. Например, такую: если снова приплыть на то же самое место, где его полуживого обнаружили дельфины, так немедленно разыграется шторм и будет бушевать, бушевать, а когда стихнет, то вдали обязательно обнаружится захламленный гудаутский пляж. Вот и все. Вероятно, такая аксиома шла от неосознанной веры в существование некоей всеобщей симметричности. Людям, между прочим, органически присуща эта вера.
Таким образом, и чисто технических, и чисто теоретических проблем набиралось немало. Как ни крути, а выходило, что надо довольно основательно разобраться в обстановке, в обычаях и нравах обезьяньего стада, чтобы рассчитывать на успех какого бы то ни было плана. И, еще раз определив для себя программу-минимум — вжиться в новое сообщество, стать для него, по возможности, своим, а уж потом затевать что-то, — Борис Арнольдович наконец уснул.
Он проснулся, когда солнце уже стояло высоко. Высунул голову в лаз, обвел взглядом мир, который до этого видел лишь в бледно-желтом свете ночного светила. Параллельный мир был хорош. Это сразу бросилось в глаза. В нем порхали яркие огромные бабочки, а также яркие огромные птицы, впрочем, птицы были не только огромные, но и совсем маленькие. В параллельном мире имелось также идеально голубое небо, серьезные деревья с толстыми клеенчатыми листьями, и не было в нем, судя по всему, никаких экологических проблем. Чего не мог не заметить человек из экологически опасного века.
Потом Борис Арнольдович оглядел приютившее его логово. Сквозь дыру в него проникал толстый солнечный луч, и было достаточно светло, чтобы видеть каждую деталь сооружения. Рассказать бы кому, мелькнуло в голове Бориса Арнольдовича. Уже ради того надо во что бы то ни стало вернуться. Иначе зачем все приключения?
Внутреннее убранство жилого кокона было предельно простым. Лежанка, устланная сухой травой да птичьим пухом, что-то вроде полочки в изголовье. Несколько уже известных плодов на полочке. Надо понимать, завтрак для постояльца.
