Борис Арнольдович вытер с лица обильный пот, слегка приподнялся на своем ложе, что еще там, дескать, за красота, какая такая особая красота может быть на вашем обезьяньем острове, осмотрелся вокруг, и, как говорилось в старину, дух его занялся. Настолько то, что виделось с высоты, превосходило то, что виделось с нижнего яруса.
— Действительно, красиво, — похвалил Борис Арнольдович увиденное, и Мардарий опять заулыбался во весь значительный рот, словно имел какое-то личное отношение к сотворению обозреваемой панорамы, — действительно, зачаровывает… Насколько хватает глаз — тропическое буйство. Но где горы? Реки где? Нету, что ли?
— Все есть. И горы. И реки. Две реки. Все со временем увидишь.
Несколько минут они лежали молча. Твердые ветки давили, впивались в тело. Постоянно хотелось переменить позу. Зато Мардарий чувствовал себя, по-видимому, прекрасно. Даже временами казалось, что он вообще уснул. Но когда Борис Арнольдович переворачивался с боку на бок, а делал он это часто, младший председатель всякий раз открывал глаза и глядел вопросительно-строго. Вероятно, если бы ему хотелось выяснить тайные намерения подопечного, он бы легко притворился спящим и подсматривал. Но, судя по всему, Мардарий лишь хотел удержать подопечного от неправильных действий, давал понять ему, гляди, мол, я сохраняю бдительность, не лезь на рожон. Что, конечно, было вполне благородно с его стороны. Борис Арнольдович это прекрасно сознавал, а все равно, помимо собственной воли, раздражался.
— Да отдыхайте спокойно, Мардарий! Я при всем желании никуда не сбегу! Я даже не представляю, как буду самостоятельно вниз спускаться, не то что совершать побег. Вам, возможно, вертолет вызывать придется.
На слово «вертолет» Мардарий не прореагировал никак. Неясным осталось, знает он его или не знает.
— Так что не убегу, не бойтесь!
— Вот еще, — хмыкнул младший председатель, — стану я бояться!
И он демонстративно отвернулся от Бориса Арнольдовича, хотя каждый раз напрягался весь, едва слышал какое-нибудь шевеление.
Наконец Борис Арнольдович нашел удобное положение. Пристроился так, что нигде ничего больше не давило, и расслабился, не рискуя свалиться вниз. Но стоило ему расслабиться, как в голову полезли тоскливые мысли.
Борис Арнольдович стал с тоской думать о Наташе, детях, он даже о некогда постылой работе стал думать с каким-то неведомым раньше умилением, даже об обскакавшем его сокурснике Алексее Николаевиче стал думать с нарастающим умилением и до того доумилялся, что из-под плотно закрытых век вдруг опять хлынули слезы. Борис Арнольдович заплакал третий раз за одни сутки после того, как не делал ничего подобного много лет!
Он плакал и чувствовал, как накопившаяся в горле горечь разбавляется обильными слезами и становится легко дышать, словно только что родился на свет. Он плакал, а младший председатель Мардарий, приподнявшись на локте, смотрел участливо и ничего не говорил…
Слезы кончились так же внезапно, как и появились. Горечь в горле не исчезла совсем, а лишь притаилась до следующего раза. Но, странно, теперь Борису Арнольдовичу казалось, что он не вчера попал на Остров, а уже давно.
— Кончай, Арнольдыч, чего ты! Брось! — решил-таки подать голос Мардарий. — Надо как-нибудь терпеть! Может, и у нас привыкнешь! Понравится еще. Хрен ли тебе в твоем Полуострове. Ну, или в Материке. Понимаю, конечно, семья, друзья, родина, словом… Будет у тебя новая родина на нашем Острове! Будет! Раз так вышло, не вешаться же теперь на лиане? Вот увидишь, у нас лучше! А может, еще вернешься как-нибудь. Веселей гляди!..
— Да уже все, Мардарий, успокоился я, спасибо на добром слове, больше не буду, расслабился, и сразу, видишь, накатило. Нелегко все это… А я, чтоб ты знал, не с Материка, не с Полуострова, а совсем из другого места.
— Неужто с другой планеты?!
— Можно считать, что с другой. И конечно, жена там. Дети. Во-о-т… Ых-хы-хы…
— Понимаю… Хотя я, конечно, пока холостой. А все одно…
Мардарий то ли не заметил, что Борис Арнольдович нечаянно сказал ему «ты», то ли сделал вид, что не заметил.
— А вообще, если тебя интересуют и остальные вопросы, так что ж, мне скрывать нечего — мясо мы на своей планете едим, одежду, помимо этой набедренной повязки, носим всевозможную. И я, признаться, очень неуютно чувствую себя без штанов, хотя они, если разобраться, предназначены для защиты от холода, а больше ни для чего. И к техническому прогрессу мы относимся в основном положительно. Хотя есть, конечно, у нас и ненавистники прогресса. Правда, я лично не мог к ним относиться всерьез. Всегда мне казалось, что они придуриваются. Теперь-то я, кажется, начинаю кое-что понимать…
