Эти манерные «ахи», да еще в обезьяньем исполнении были так непередаваемо пародийны, что Борису Арнольдовичу стоило больших усилий сохранить серьезное выражение лица.
— Как же вам удалось познакомиться с этим удивительным человеком?
— Да все Мардарий. Я с верхних ярусов спускаться опасался, сами понимаете, пока освоюсь. Так он маэстро Фогеля на помощь пригласил. Никого больше в Городе не было.
— Ну этот Мардарий! Конечно, все логично. И тем не менее, Фогеля позвать на помощь! Непостижимо! Ведь понимаете, что музыканту пуще глаза надо беречь пальцы, а после такой тяжкой работы что за пальцы?! Кстати, маэстро о сегодняшнем прослушивании ничего не говорил?
— Говорил, как же! И меня приглашал. Только вот я не знаю…
— И раздумывать нечего! — перебила Бориса Арнольдовича Нинель. — Даже не сомневайтесь. Тем более что все культурно-массовые мероприятия у нас обязательны.
— Но как я туда…
— Обязательно! Понимаете! Кто же откажется… Самуил Иванови-ич! — вскричала Нинель. — Надеюсь, ваши мальчики не оставят Бориса Арнольдовича, пока он еще не выучился самостоятельно передвигаться?
— Не оставим! — отозвались с готовностью «мальчики».
— Ну тогда, конечно, — развел руками Борис Арнольдович, — тогда давайте собираться.
Однако последнее слово он сказал зря. Потому что ни украшений, ни нарядов у обезьян, как оказалось, не было. Ну, абсолютно никаких! И все сборы ограничились тем, что друзья-соседи сгрудились возле Нинелиного кокона, пригладили буйную растительность на головах и лицах да и тронулись в путь. Роберт и Жюль привычно подхватили Бориса Арнольдовича под руки и потащили туда, где, по-видимому, все происходило. Как и накануне, Самуил Иванович и Нинель следовали несколько поодаль.
— И часто у вас такие концерты? — полюбопытствовал Борис Арнольдович.
Ему-то что, он ехал пассажиром и мог вести досужие разговоры, не напрягаясь.
— У нас… хык… каждый вечер… хык… какое-нибудь мероприятие… хык… — в три прыжка пояснил Роберт.
— У нас же… хык… культура — первое дело, — дополнил его Жюль.
— Точнее, второе… хык… после питания, — уточнил Роберт.
Так, непринужденно беседуя на светские темы, они и достигли концертной площадки. Во всяком случае, ничего похожего на зал не было. А был закрепленный на фикусе рояль, да Велосипед над головой, больше напоминающий землечерпалку, да Луна немножко сбоку.
Борис Арнольдович и Нинель расположились на удобной толстой ветке, соседи заняли места прямо над ними, а публика все прибывала и прибывала, и скоро она сидела так же густо, как сидят вороны и галки на стрелах башенных кранов поздней осенью.
— У нас каждый вечер большие культурные события, — вполголоса поясняла Нинель, близко наклонившись к Борису Арнольдовичу, — вчера мы, правда, пропустили диспут на тему «Посещал ли Христос Остров», но впредь, надеюсь, этого не будет. Как не было раньше. Сегодня — концерт маэстро Фогеля. Прослушивание нового произведения. Завтра — турнир поэтов. Кто победит — станет освобожденным поэтом, он перейдет от устных стихов к письменным, ему выдадут бумагу и поставят на довольствие… Ой, простите, начинается!
И точно. Маэстро появился из своего кокона, единственного на всем обозримом пространстве. Публика встретила кумира овацией, не смолкавшей, пока сам маэстро не прекратил ее жестом. Он пробрался к инструменту, встал возле него, близоруко прищурился, отыскивая кого-то среди слушателей. Борис Арнольдович подумал, кого это Фогель ищет, оказалось — его.
— Друзья! — сказал Фогель. — Сегодня среди нас присутствует пришелец из иной жизни. И этот концерт я посвящаю ему. А в его лице, в лице нашего дорогого Бориса Арнольдовича, и всему его человечеству. Я не знаю, откуда занесло к нам нашего дорогого гостя. С Полуострова ли, с Материка ли, с другой ли планеты. В конце концов, не важно. Потому что — да здравствуют добрые отношения всех обитаемых миров, где бы они ни находились!
Публика опять разразилась аплодисментами, многие поворачивали лица к Борису Арнольдовичу, улыбались ему, но некоторые не поворачивали и не улыбались. Тем более не хлопали. А сидели, каменно застыв.
— Он совсем себя не бережет! — шепнула Нинель. — Хоть бы подумал о своем даре. Нельзя же так высказываться при всех. Возможно, ему кажется, что в его словах нет ничего такого. Но ведь это смотря как повернуть!
«Неужели все, кто не аплодирует и не улыбается, доносчики? — подумал Борис Арнольдович. — Нет, не может быть. Просто люди хотят иметь возможность при случае сказать: „Я ни при чем, я не улыбался“. Можно ли за это осуждать?»
Он хотел поделиться своими соображениями с Нинелью, но тут маэстро вновь прекратил шум выверенным жестом.
— «Симфония дружбы», — объявил он, — исполняется впервые. Часть первая.
И длинные пальцы ударили по клавишам:
— Буммм, пара-пара-буммм, пара-пара-бум-бум-бу-бум…
«Такую музыку я определенно где-то слышал, — подумал Борис Арнольдович. — Однако заявлять об этом во всеуслышание, конечно, не стоит», — подумал он еще.
