Он ничего не понимал в музыке, ему было очень неловко, поскольку чувствовалась потребность как-нибудь ненавязчиво показать свою осведомленность, а необходимые слова не шли.
— Ладно, поехали вниз, хватит болтать! — выручил младший председатель и первым подставил плечо. Его примеру поспешно последовал Фогель. Борису Арнольдовичу осталось лишь опереться на эти такие разные плечи.
Спуск вниз занял всего несколько мгновений. Снова Борис Арнольдович очутился на знакомой ветке у входа в свою временную квартиру. Можно было бы сразу залезть внутрь и полежать, но Борис Арнольдович решил не расслабляться, а, сидя снаружи, дожидаться возвращения Нинели. Чтобы тем самым сделать ей приятное. С чего возникло такое желание, он себя спросить забыл.
— Надеюсь видеть вас сегодня на концерте! — Фогель будто снова приподнял котелок.
— Непременно!
Маэстро поскакал восвояси, а Борис Арнольдович смотрел ему вслед и думал, что с удовольствием побывал бы на концерте, что ему весьма любопытно не столько послушать сумчатого и четверорукого гения, сколько посмотреть, как это все может выглядеть в условиях первобытного леса. Но кто его доставит на этот концерт — вот в чем вопрос.
— И мне пора на пост, — сказал Мардарий, глядя вслед удаляющемуся музыканту. — Тоже бы, конечно, не отказался послушать Фогеля, но не смогу сегодня. Служба. Да еще надо рапорт сочинять. О наших с тобой разговорах. Со всеми подробностями. В четырех экземплярах. Уж не обессудь, но обязан про тебя что-нибудь пакостное написать непременно. Такой жанр. Не обессудь. Напишу, что ты опасный тип, себе на уме, хотя и прикидываешься простаком… Напишу, что, по моим наблюдениям, имеешь тайное намерение вызнать все наши особенности и скрыться. Понимаешь, писать, будто ты ничего подобного и в мыслях не держишь, глупо. Все равно не поверят. Стало быть, надзор за тобой ослабевать нипочем не должен. Чтобы, значит, мне и в дальнейшем поручили это дело. Лучше ведь, если я за тобой стану надзирать, чем другой кто. Верно?
— Верно, — согласился Борис Арнольдович без колебаний.
— Все надо предусмотреть. Я так думаю: если ты действительно надумаешь бежать, а ты все равно рано или поздно обязательно надумаешь, то беги. Получится — хорошо. Сорвется — что ж. Надо быть готовым и к этому. Тебя тогда все равно не спасти. А я скажу, мол, предупреждал, чувствовал.
— Ну, ты мудрец, Мардарий!
— Еще бы не мудрец, конечно, мудрец! — ответил тот, наверняка уловив иронию, но не оценив ее.
— Слушай, сейчас появятся все. Нинель, Самуил Иванович, ребята его. Станут спрашивать, как день провел? Про тебя что сказать? Или — ничего? Может, я твоего надзора вовсе не должен был заметить?
— Рассказывай все. Гласный надзор, чего там. Но, конечно, сам понимаешь. Верю тебе. Ругай меня, но не очень усердствуй. Не испытывай слабых душ. Жюль и Роберт — племянники Самуила Ивановича. Он им после того, как родителей уличили в нарушении одиннадцатой заповеди, заместо отца. А все равно я с ними еще не совсем разобрался. Ой, ладно, я уже опаздываю!
Мардарий хлопнул Бориса Арнольдовича по спине и исчез. А Борис Арнольдович расположился поудобней и стал поджидать свою благодетельницу, стал размышлять об увиденном и услышанном за день. Мысль о родном мире только мелькнула в голове и сразу была оттеснена более насущными мыслями. Возвращение домой, наконец-то это стало совершенно ясным, не относилось к числу первоочередных дел.
Вдруг откуда ни возьмись появились на соседнем дереве две маленькие шустрые обезьянки, о существовании которых Борис Арнольдович уже почти забыл. Да что от него требовать, он в этой обстановке о своих родных детях почти забыл.
Сперва, появившись, девчонки, а уж и сам Борис Арнольдович незаметно для себя стал обезьяньих детенышей так называть, забились в свое гнездо и оттуда подглядывали за пришельцем, хихикая, словом, вели себя так же, как и накануне. Но потом любопытство взяло верх, и они стали выскакивать из кокона. То одна, то другая. Выскочит, прыгнет с ветки на ветку, озорно глянет на страшноватого дядьку в набедренной повязке и обратно.
А Борис Арнольдович делал лицо равнодушное-равнодушное, изо всех сил изображал, будто совсем не видит детей. Это он их спугнуть боялся.
Они, само собой, смелели, демонстрировали друг перед дружкой свою удаль, все ближе от Бориса Арнольдовича пробегая, порой даже задевая его своими длинными потешными хвостиками. Все это напоминало охоту старого кота за несмышлеными мышками, хотя, конечно, у Бориса Арнольдовича и в мыслях не было обижать Нинелиных детей. Как и любых других детей. Наоборот, он мечтал с ними подружиться, хотел, чтобы они перестали дичиться и поскорее признали его своим. И он продолжал лениво смотреть вдаль, даже иногда нарочито позевывать, довольно фальшиво изображая глубокое и неизменное равнодушие.
