В конце концов Калерии и Елизавете, то есть Кальке и Лизке, надоело просто так носиться мимо жутковатого и, наверное, по обезьяньим меркам, звероватого гостя. Они стали дергать его то за ухо, то за нос. За свешивающуюся вниз ногу дергать, конечно, опасались, думали, чудаки, вдруг схватит. А все равно Борис Арнольдович сидел как истукан.
— А тебя как зовут? — наконец не выдержала одна обезьянка.
Борис Арнольдович только этого и ждал.
— А никак! — интригующе ответил он.
— Хи-хи! — сказала та, что спрашивала, а другая: — Так не бывает!
— Еще как бывает! — стоял на своем Борис Арнольдович. — Зверей как зовут? Или птичек?
— Значит, ты — зверь? — В голосе косоглазенькой послышалось явное разочарование.
«Ага, это, должно быть, Лиза… Старшая…» — вспомнил Борис Арнольдович.
— А вы, что ли, всех зверей не любите? — уклонился он от ответа.
— Всех! Они же кусачие! А змеи еще даже ядовитые! Ф-фу!
— Тигр нашего папу съел, вот!
— Ну, звери, как и люди, как и обезьяны, бывают разные, — затеял просвещать несмышленышей Борис Арнольдович, как-то совсем позабыв о рамках допустимого, — вы, например, знаете, что можно взять маленького звереныша, вырастить его в своем гнезде, и он потом на всю жизнь останется самым верным другом для того, кто его вырастил? А кусать никого не будет. Знаете?
— Не-е-т, — хором протянули девчонки, и стало ясно, что идея о приручении зверей их никогда не посещала.
Тут Борис Арнольдович воодушевился, хотел было конкретизировать свою мысль известными ему трогательными историями из жизни юннатов, но тут невпопад спросила младшая из обезьянок, Калерия:
— Значит, тебе нашего папу не жалко? Значит, тебе только тигров жалко, что они всех съедают и у них потом в животе бурчит?
Тут Борис Арнольдович понял, как некстати пришлась его идея об одомашнивании диких животных. На какую неподготовленную почву упало это семя. Он хотел исправить оплошность, заговорил горячо, как ему жалко и папу, и всех прочих несчастных, но было поздно. Дети потеряли к нему интерес, причем, как оказалось, навсегда. Они перестали его дичиться и сделались просто-напросто равнодушными. Будто Бориса Арнольдовича и нет.
Позже обезьянки стали взрослыми и многое поняли, но отношения своего к Борису Арнольдовичу не переменили. Да и он после нескольких попыток оправдаться отказался от этой затеи. Как говорится, насильно мил не будешь.
Итак, Калерия и Елизавета потеряли интерес к будущему отчиму, хотя, конечно, в тот момент еще вряд ли кто мог предполагать, что Борису Арнольдовичу в не столь отдаленном будущем уготована роль обезьяньего отчима, он хотел еще повыспросить у детей о школе, но те больше не стали с ним разговаривать, сперва забились в свой детский кокон и о чем-то долго шушукались, а потом отправились куда-то, не сказав ни слова.
И вновь Борис Арнольдович остался один. Осмысливать происшедшее. Досадовать, что вот опять вышел за неведомые рамки, влез туда, куда нельзя было влезать, то есть затеял разговор с детьми об одомашнивании животных, а тема эта, по всей видимости, одна из нежелательных. Как же много на Острове нежелательных тем. Вернее, тем, на которые могут вслух рассуждать лишь посвященные и уполномоченные. Черт ногу сломит. Так и попадаешь впросак, совсем ничего такого не подозревая.
Солнце между тем уже садилось. Стали возвращаться с пастбища первые горожане. Группами, семьями и поодиночке. Оказалось, что обезьян в Городе неимоверное количество.
По-видимому, уже все были наслышаны о появлении на Острове какого-то экзотического Бориса Арнольдовича, и всем хотелось посмотреть на него Вероятно, в обезьяньем обществе тоже было плоховато с чудесами. Словом, возвращавшиеся с дневной кормежки выбирали такой путь, чтобы не миновать дива. Представить только — тысячи и тысячи огромных сумчатых двигались мимо Бориса Арнольдовича и крайне бесцеремонно его разглядывали. Потомственные интеллигенты. Надо ж придумать такое…
В какой-то момент Борису Арнольдовичу сделалось вдруг так неловко, что хоть кричи. Он взял да и юркнул в кокон. Пересидеть, да и все. Но тут же обратно вылез. Понял, что поступок, который по слабодушию хотел совершить, его бы не украсил. Одни бы стали тогда думать, что все пришельцы такие робкие, другие — что все пришельцы слишком гордые. Да он бы и себя лишил информации. Например, о количестве аборигенов.
В итоге Борис Арнольдович решил, что бы там ни случилось, сидеть на своей ветке с максимальной невозмутимостью, сидеть так, пока не явится наконец Нинель. Или Мардарий с указаниями. И вот он сперва отвешивал непрерывные поклоны движущемуся мимо населению, а население двигалось чуть ли не по голове, раскачивало ветку, на которой он находился, грозя ее сломать.
Довольно быстро шея у Бориса Арнольдовича устала, он стал кланяться реже, только группам не менее десяти голов, а потом и вообще прекратил это занятие. Еще подумают, что дрессировка такая. Вдруг вспомнился виденный давным-давно арктический медведь, без устали мотающий головой в своей ужасной клетке.
