По тому, что оберпредседатель опять перешел на «ты» и вновь начал употреблять это свое «непосредственно», Борис Арнольдович догадался, что интимная часть встречи подошла к концу. Опять старик превратился в важного оберпредседателя, снисходительно беседующего с нижним чином.
Вот он в последний раз достал из тайничка угощение, вот они тяпнули по чуть-чуть «на посошок», вот «бутыль всемирного братства» исчезла за потайной дверцей, а вот уже откинут дверной крючок и в коридоре слышатся тяжелые шаги.
— Хм… — кашлянул Мардарий, просовывая голову в проем. — По вашему приказанию…
— Молодец! — перебил его Порфирий Абдрахманович. — Можете отправляться до особого распоряжения. Все. Давайте дуйте, непосредственно.
Борис Арнольдович кряхтя выбрался из гамак., они вместе с Мардарием застыли перед оберпредседателем навытяжку, постояли так несколько секунд и, четко повернувшись, вышли вон. Оберпредседатель так и запечатлелся в памяти лежащим полу и поигрывающим хвостом.
В этот вечер по плану культурно-массовой работы имел быть религиозный диспут: «Мог ли Иуда не предавать Христа?» Опять все вместе двинули на мероприятие. Жюль и Роберт по-соседски никак не могли нарадоваться, что Борис Арнольдович научился передвигаться самостоятельно, а потому всю дорогу неустанно хвалили своего бывшего наездника, поскольку хвалить гораздо легче, чем таскать на своем торбу.
— Какой молодец наш Борис Арнольдович! — восклицал один.
— Очень талантливый, — подхватывал другой, — при ограниченных пока еще физических данных так наловчиться!
— Скоро всех обставит! — пророчествовал Жюль, оказываясь после очередного прыжка справа от Бориса Арнольдовича.
— Еще бы не обставить, конечно, обставит, — вторил брату Роберт, возникая слева, — если останется нашим соседом навсегда, мы еще гордиться будем, что таскали его на себе, будем на мемуарных вечерах делиться неизгладимыми впечатлениями!
Вероятно, во всех этих словах содержалась изрядная доля иронии, но в данном случае Борису Арнольдовичу было не до того, чтобы вылавливать иронию из реплик, его больше занимало и тревожило то обстоятельство, что уже и ребята, рассуждая, не исключают возможности его исчезновения из их мира.
Наконец прибыли туда, где накануне происходил турнир поэтов. Только не было уже никакого жюри, а сидел лишь один председательствующий, роль которого по настоянию общественности принял на себя оберпредседатель Порфирий Абдрахманович.
Оберпредседатель был оживлен и подвижен, несмотря на упитанность и возраст, вероятно, он еще маленько лакнул из «бутыли всемирного братства», а может, и нет, может, его так сильно раззадоривали все идеологические мероприятия. С матерыми председателями это бывает.
Порфирий Абдрахманович нетерпеливо скакал с ветки на ветку, делая замечания тем, кто, по его мнению, неправильно размещался, кого-то приглашал поближе, кого-то гнал в тень, чтоб глаза не мозолил, а потом он опять садился на место председательствующего, но опять ненадолго.
Оберпредседатель заметил Бориса Арнольдовича и благосклонно кивнул ему, демонстрируя свою безграничную демократичность, точно так же он поприветствовал Самуила Ивановича, а затем и музыканта Фогеля, который притащился на диспут самым последним. Порфирий Абдрахманович его поприветствовал, но от замечания не удержался.
Наконец все расселись и затихли. Проверили — незаконно отсутствующих нет. И Порфирий Абдрахманович открыл диспут.
— Слово для доклада предоставляется нашей известной, хотя пока и устной, поэтессе Фанатее!
Послышались жидковатые хлопки.
— Сколько докладчик просит?
Докладчица попросила час.
— Дадим час?
— Хватит сорока минут!..
— Тридцати! — раздались голоса.
— Вы что? — гневно возопил председательствующий. — Ведь докладчик — поэтесса! Значит, будет не доклад бюрократа, а страстная речь отмеченного печатью свыше!
— Дадим час! — раздались голоса. — Да хоть два дадим! Раз «отмеченная печатью»!.. Раз «страстная речь»!..
— Ну, везде поспела, — шепнула украдкой Нинель, — так и лезет в освобожденные, ничем не брезгует, даже докладами!..
Фанатея резво вскочила на специальную ветку-трибуну, откуда ее стало видно всем собравшимся. Луна ярким фонарем осветила приземистую сутуловатую фигуру, лицо изможденное. Но на этом лице горели неистовым жаром большие глаза и топорщились густые бакенбарды или пейсы, закрученные к носу для красоты.
Борис Арнольдович только теперь как следует разглядел поэтессу. Женщина как женщина. В смысле, тьфу, обезьяна как обезьяна. Если б не глаза. Возрастом, пожалуй, за тридцать. Во всяком случае, старше Нинели. И чего ей не живется спокойной бабьей жизнью? Да, скорее всего, обычная история, каких в любом мире случается немало. Не вышло личной жизни — пытается компенсировать чем-то иным. Нет, моя Нинель более естественная натура, более цельная. Нинель лучше. Тьфу! Уже «моя»!
Так размышлял Борис Арнольдович, пока докладчица о чем-то шепталась с председательствующим. Наконец они обо всем условились.
