— Стоп, стоп, я сам попробую! — Борис Арнольдович зажмурился, прислушался к своим новым инстинктам и рефлексам, ну-ка, ну-ка, откуда исходят флюиды верховной власти, и действительно ощутил нечто, словами не передаваемое, — там?
— Все, Борис Арнольдович! — сказала торжественно Нинель. — Я больше не нужна вам. Вы совершенно свободны и самостоятельны. И я больше не имею морального права питаться из общественного фонда.
В ее голосе были и гордость, и горечь одновременно. Похожие чувства ощутил и Борис Арнольдович…
Они уж совсем было собрались отправиться в свою последнюю совместную прогулку по Острову, как откуда-то явилась знаменитая Фанатея. После устранения Полинезия Ползучего она сделалась освобожденной поэтессой и теперь тоже кормилась из общественного фонда, принадлежала к числу привилегированных лиц, проводивших весь день в Городе.
Фанатея вызывающе прыгнула сверху на ту ветку, где сидели Борис Арнольдович и Нинель, никого не трогая. Ветка сильно закачалась, они от неожиданности вздрогнули, а Фанатея громко, по-хулигански захохотала, располагаясь рядом. Вплотную к Борису Арнольдовичу.
Однако что-то ей в такой позиции не понравилось, и, задержавшись недолго, она перемахнула на соседний фикус, оказалась, таким образом, напротив.
Борис Арнольдович и Нинель настороженно молчали. Ожидали дальнейшего развития событий. Он — с любопытством, она — с тревогой и, должно быть, тоской. Женщины всегда лучше предчувствуют неприятное.
Усевшись в довольно раскованной позе, это Борис Арнольдович по старой привычке оценил позу Фанатеи как раскованную, а по местным меркам в ней не было ничего особенного, разве чуть-чуть, Фанатея принялась беззастенчиво разглядывать Бориса Арнольдовича, ничего при этом не произнося.
Она сидела, презрительно поджав губы и демонстративно не замечая съежившуюся Нинель, пока наконец Борис Арнольдович не счел своим человеческим и даже мужским долгом нарушить эту неприятную немую сцену.
— Мы вас очень внимательно слушаем, — сказал он как можно доброжелательней.
— Хм! Мы! — хмыкнула Фанатея, гипнотизируя Бориса Арнольдовича взглядом. — Тебя как звать-то?
— Его Борисом Арнольдовичем зовут, — хрипло сказала Нинель.
И Борис Арнольдович почувствовал очень отчетливо, как сидящее рядом мохнатое тело быстро перестает быть съеженным, а становится вновь гладким и упругим.
Фанатея, конечно, этого чувствовать не могла.
— Стало быть, Борис. Боря! Ты знаешь меня, Боря? — осклабилась поэтесса.
— Нет, мы не имеем счастья вас знать! — опять ответила Нинель, и в голосе ее было еще больше презрения, сарказма, чем во взгляде Фанатеи, который пронизывал Нинель насквозь, словно она была пустым местом.
— Боря, ты что, язык проглотил? — продолжая сохранять безграничное самоуважение, потребовала ответа поэтесса. — Ты и впрямь не имеешь счастья меня знать? Что ж, прекрасно, я как раз и намерена тебя сегодня осчастливить. Давай познакомимся.
— А Борис Арнольдович не знакомится на улице! — парировала Нинель.
Это, по мнению подопечного, было уж слишком явным перехлестом. Тут он самым решительным образом вмешался, подал голос.
— Ну перестаньте, Нинель, прошу вас, не надо обострять. По-моему, уважаемая Фанатея пришла к нам с самыми добрыми намерениями.
— Конечно, Боря. Мои намерения всегда самые добрые, ведь я, во-первых, женщина, а во-вторых — поэт. И то, и другое просто несовместимо с какими-то иными намерениями помимо добрых.
— Послушайте, Фанатея! Кто дал вам право фамильярничать с Борисом Арнольдовичем? Это даже председатели себе не позволяют!
Увы, Нинель была непримирима. Фанатея это поняла.
Вечность влюблена в творения времени.
— Твоя укротительница, Боб? И ты ее терпишь? — Фанатея словно только что заметила Нинель и сделала вид, будто очень этому удивилась. — Как, милочка, вы тоже здесь? Ах, извините, я думала, вам уже надоело кушать дармовой паек и вы отправились на пастбище. Вас, кажется, Ниной зовут? То есть, простите, я хотела сказать Нинелью. Господи, не понимаю, зачем нужно нормальные человеческие имена усложнять и приделывать к ним совершенно дичайшие приставки и окончания. Это мне напоминает страсть некоторых людей к псевдонимам, которая в конечном счете никогда до добра не доводит. Вы, Боренька, надеюсь, согласны со мной?.. Да, я решила, что с этого момента буду говорить вам исключительно «вы», как видите, я принимаю замечания на свой счет, тем более если даже председатели не позволяют себе…
Да! А как ваши сиротки, Нинель? У вас их, кажется, двое? Вот видите, я прекрасно осведомлена, а как же вы не знали меня до сих пор? Нехорошо, нехорошо быть такой некультурной, кто же вас такую некультурную полюбит да еще с двумя детьми?
А вы знаете, Боренька, как она вас за глаза называет? Думаете, тоже Борисом Арнольдовичем? А вот и нет, а вот и нет! Она вас за глаза называет «мой Тарзан», так прямо и говорит: «Мой Тарзанчик оправиться пошел» или «Мой Тарзанчик сегодня сделал большие успехи»…
