Постояли, похмыкали и, никого не удостоив словом, ускакали. Продолжать бесконечно улучшать свои личные апартаменты. Единственные свои объекты. Выходит, тревога была обоснованной. Вот народ, уже капнули…
В этот вечер, как и в предыдущие вечера, было мероприятие. Борису Арнольдовичу не хотелось в нем участвовать.
— Культурное мероприятие, а потом кого-ни-будь потянут на лобное место! — кричал Борис Арнольдович шепотом.
— А так потянут вас! — неотразимо аргументировала Нинель.
— Ну хоть изредка у вас бывают дни без мероприятий?! — восклицал он трагически, но по-прежнему шепотом.
— Только в сезон дождей. В сезон дождей, как я уже говорила, не будет вообще никаких мероприятий. Но не дай вам Бог узнать, что это такое! Узнать, как невыносимо иногда хочется принять участие хоть в чем-нибудь, а не в чем!..
Театр в джунглях был устроен так. Зрители сидели кружком в середине, а, если можно так выразиться, сцена располагалась со всех сторон. Актеры без всяких костюмов скакали вокруг зрителей, перелетали с дерева на дерево, планируя на лианах, и это означало, что персонажи куда-то бредут по Синайской пустыне, а во время перехода разворачивается некое действо, за которым нужно следить, безостановочно вертя головой.
Сперва такое театральное новаторство показалось Борису Арнольдовичу не очень удобным для зрителя, но постепенно он о неудобствах забыл, принял предложенные правила игры и даже к концу спектакля немного подзабыл, где находится. Так переживал за героев.
Оказалось, что его душа прямо-таки распахнута навстречу сценическому искусству, а он за тридцать лет жизни впервые узнал про это. Не попал бы на Остров, может, и никогда бы не узнал. Так бы и помер, недополучив своей доли эстетического наслаждения. А ведь перед ним был лишь любительский спектакль.
Борис Арнольдович хотел спросить насчет освобожденных артистов, что-то ведь такое ему Мардарий говорил, глянул вокруг, но знакомых рядом ни одного не было. Они все играли роли в спектакле. Нинель — деву Марию, Роберт — Иакова, Жюль — Павла. Самуил Иванович играл, конечно же, Иуду, а Мардарий, конечно же, — Иисуса Христа. Небезызвестная Фанатея изображала Понтия Пилата и была демонически великолепна в этой роли.
Даже девочки Калерия и Елизавета были заняты в спектакле. Они по очереди играли маленького Иисусика, без слов, но с большим, что называется, подъемом…
Все-таки Борис Арнольдович не удержался и обратился за разъяснениями к постороннему человеку. Хотя сомневался, удобно ли. Оказалось — ничего. Незнакомец объяснил не только насчет освобожденного театра, но и ответил на другие несущественные вопросы.
Выяснилось, что освобожденный театр находится в упавшем самолете, а потому никто, кроме оберпредседателей, не может его посещать. Потому они сами там и играют. И называют себя освобожденными артистами. Поскольку неловко таким большим людям быть хоть в чем-то несерьезными любителями…
Еще Борис Арнольдович узнал, что роль Пилата в спектаклях играют разные люди. Постоянно играть эту роль никто не хочет. И сегодня так совпало, что Фанатея, а она вообще-то на сцене Вирсавия, изображает мужчину. Ничего, искусство — вещь условная. Главное, что у Фанатеи неплохо получается.
— Вы не находите?
Хорошо, что как раз заканчивался антракт и Борис Арнольдович не успел ничего ответить незнакомцу, а лишь неопределенно пожал плечами. Не отдавая себе в этом отчета, Борис Арнольдович опасался Фанатеи и потому предпочитал ничего про нее не говорить. Ни плохого, ни хорошего.
После спектакля Борис Арнольдович поделился своими новыми знаниями с Нинелью и Самуилом Ивановичем, а также высказал им свое восхищение.
Однако, пропустив комплименты мимо ушей, они заставили его повторить разговор с незнакомцем еще раз и подробней. Пришли к выводу, что ничего страшного не произошло. А могло произойти. Ибо незнакомец со своей словоохотливостью весьма напоминал провокатора. Самодеятельного или освобожденного — не важно.
— И все-таки вы были великолепны! Все! — повторил Борис Арнольдович.
— Ерунда, — неожиданно раздраженно отозвался Самуил Иванович, — вся наша жизнь — спектакль, который кончается одним и тем же. Одиннадцатой заповедью.
— Что это с ним? — удивился Борис Арнольдович, когда бывший Иуда Искариот удалился.
— У Мардария была реплика: «Не ругайте Иуду, он несчастен и безобиден…» — но Мардарий вместо нее сказал совсем другие слова: «Не ругайте Иуду, ибо вы не знаете, что сделает он для вас…» У Мардария великолепная память, он не мог оговориться случайно…
— Ну и что? Какое до этого дело Самуилу Ивановичу?
— Может, и никакого. Однако он очень боится всего необъяснимого. Вот и расстроился…
И Нинель удалилась в свой кокон, всем видом давая понять, что разговор окончен и не стоит пытаться его продолжать. Борису Арнольдовичу осталось только недоуменно пожать плечами, глядя ей вслед.
