А настроен старик довольно прогрессивно. Почти как ты. Тоже ругает всякие пережитки прошлого и дикие традиции. Но тоже лишние обещания давать остерегается. Я так понял — даже у Генерального ограниченные возможности. Рад бы он что-то изменить в этой жизни, да традиции и предрассудки сильней.
Что же касается частной жизни, то она у нашего Генерального проста и, в сущности, первобытна. Каменное жилье, это сразу бросается в глаза, тот же кокон, только не из прутьев, а из камня. Есть жена, такая же старенькая, как и сам. Где-то среди нас живут их взрослые дети…
— Так Генеральный, что ли, из ваших?
— Да нет! В том-то и дело, что из ваших, местный, коренной, просто генеральский образ жизни сказался.
— Вон что! Здорово…
И Мардарий крепко задумался над новыми для себя тайнами, которые, конечно, абсолютными не были, во все времена по Острову циркулировали те или иные слухи, более или менее приближенные к истине, но есть же повод задуматься в тот момент, когда некий слух превращается в достоверность…
Вечером все поздравляли Бориса Арнольдовича со знаменательным событием в его жизни, желали успехов и здоровья. А в чем успехов, не уточняли. Нинель даже слегка всплакнула.
Самуил Иванович те же самые поздравления и пожелания повторил, но видно было, что он очень огорчен случившимся формальным актом.
— Не стоит огорчаться, — улучив момент, шепнул ему Борис Арнольдович, — в конце концов заранее всего не предусмотришь. Никому не дано знать, какой эпизод жизни окажется для него роковым. И это не так уж плохо…
— Конечно, конечно, — покачал головой старый сосед, — а все равно щемит сердце. Такое ощущение, что вы сегодня потеряли свое лицо и сделались таким же, как все мы. Безликим. Извините…
Судьбоносный день завершался концертом маэстро Фогеля. Оберпредседатель Порфирий Абдрахманович перед концертом тоже тепло поздравил Бориса Арнольдовича с обретением гражданства. Все его словам, а также тому, к кому эти слова были обращены, дружно похлопали, маэстро же, в свою очередь, посвятил Борису Арнольдовичу новое произведение. Название его как-то не запомнилось, однако Борис Арнольдович был весьма растроган.
А музыкальное произведение оказалось очень-очень печальным. Такие произведения посвящают умершим, а не введенным в гражданство. Одно из двух, либо Фогель, как и Самуил Иванович, относился к гражданству крайне трагично, либо, и это скорее всего, он музыку просто так написал, а мысль посвятить ее Борису Арнольдовичу явилась только что.
— Бум-мм, пара-пара-бум-мм, пара-пара-бум-бум-бу-бум-мм…
Концерт окончился, а Порфирий Абдрахманович задержал Бориса Арнольдовича.
— Ты вот что, Борис, — сказал оберпредседатель, когда их оставили вдвоем, — теперь ты наш и должен во всем следовать нашим правилам.
— Да я уж и так, Порфирий Абдрахманович, с первого дня…
— Кгм… Не обижайся. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Моя б воля… Но моя воля имеет, к сожалению, пределы. В общем, с завтрашнего дня ты должен будешь сам добывать себе пропитание. Есть мнение, вам с Нинелью предоставить общий двойной участок на пастбище. Как ты на это смотришь?
— Да я, да на пастбище… С радостью!
— Вот и хорошо. Я знал, что ты правильно меня поймешь. Сказать по чести, самое лучшее время моей жизни закончилось, когда я стал получать паек из общественного фонда и жить в развалинах летательного аппарата. Учти это, если решишь остаться у нас навсегда. Ну, а будет склонность к общественной деятельности, что ж, я думаю, тебе никакая дорога не заказана. Не старик еще, можешь составить конкуренцию таким ребятам, как Роберт и Жюль…
— Уж это мне совсем ни к чему…
— Согласен с тобой. На всякий случай говорю. Конечно, самое правильное для тебя, это… Молчу-молчу.
— Разрешите идти? — кротко спросил Борис Арнольдович.
— Да, конечно, не задерживаю, давай, ступай. Надеюсь скоро про тебя услышать, но так, чтобы нельзя было увидеть, — и Порфирий Абдрахманович заговорщицки подмигнул.
Борис Арнольдович кинулся догонять соседей, которые тихонько перемещались в поле видимости, поджидая своего знаменитого товарища, новоиспеченного гражданина обезьяньего Острова. Он догонял и вместе с тем ощущал нарастающее раздражение от назойливых намеков. Все кругом знают, как он должен поступать, и все сообщают об этом, словно самые близкие соратники по некой священной борьбе!..
Конечно, надо возвращаться в семью, к детям, но надо ведь реально смотреть на вещи! Бежали бы сами, раз такие умники, а он бы посмотрел, как это будет выглядеть. Вообще-то, действительно пора всерьез решать…
В таком состоянии мыслей Борис Арнольдович догнал соседей.
— Ну что, Борис Арнольдович, завтра с нами? — крикнул Жюль. — А, не огорчайтесь, привыкнете, и вам понравится наша простая жизнь.
— С чего ты взял, будто я огорчаюсь? — не очень приветливо буркнул Борис Арнольдович. — Я вполне доволен судьбой. Знаю уже, что никто не кушает таких свежих плодов, как рядовые пасущиеся.
