— Что, что это было?! Вы случайно не знаете, что тут так грохотало?! Будто мир обрушился! И у вас нет никаких предположений на сей счет? И у вас? А может, это сторожевой корабль стрелял? Но по кому? Кто посмел нарушить священные рубежи?! Да право же, некому это сделать!
А знаете, я догадался. Тут возле берегов дельфинов развелось страсть! Наверное, по ним и стреляло! Конечно, по ним, как я сразу не догадался, по ним, по ним, в этом нет ни малейшего сомнения.
Что? У вас есть сомнения? Ну-ка, ну-ка, интересно… Уверяю, эти сомнения не имеют под собой никакой почвы! Клянусь вам! Ну я-то знаю! Я же дельфинов своими глазами видел! Вот как вас! Да честно…
Так шумел Борис Арнольдович громче всех, так напористо убеждал встревоженных людей в своей полной непричастности к чему-либо, что даже на лицах соседей, которые прекрасно все знали, прекрасно видели выскочившего им навстречу Бориса Арнольдовича, даже на лицах соседей появилось сомнение: «А может, действительно этот сильно взволнованный Борис Арнольдович прискакал вместе со всеми нами несколько минут назад? Может, мы чего-то сами напутали?..»
Ответственность взял на себя, в первую очередь, Порфирий Абдрахманович. Во-вторую — Мардарий. В третью — а это уже была, в сущности, никакая не ответственность — Нинель, Самуил Иванович и другие.
Оберпредседатель сказал так:
— Конечно, это непосредственно по дельфину стреляло. Я с самого начала был в этом уверен.
— Да-да, — поддакнул Мардарий, — если кто-то из наших пытался уплыть с Острова, как бы он проследовал мимо моего КПП незамеченным? Совершенно исключено.
Вероятно, были в толпе желающие более решительно отстаивать истину. Но они свою решимость решили приберечь до лучших дней. Не рискнули связываться со столь влиятельными председателями. Поняли, что с новоиспеченным гражданином Острова не удастся разделаться так просто, как разделались с никому не нужным поэтом Шикльгрубером.
Общественность приняла вариант Бориса Арнольдовича единогласно. И он подумал, что такого количества искренних друзей у него не было никогда в жизни. И не будет, если он все-таки покинет Остров. От этой мысли у него даже слезы выступили из глаз, которые он украдкой вытер.
Когда Город вновь угомонился и желтый фонарь Луны упал за горизонт, к Борису Арнольдовичу заглянула Нинель.
— Скоро период дождей, постарайтесь обрасти к этому времени мехом, иначе будете страдать от холода, — сказала она, но ее пристальные глаза говорили гораздо больше…
Только через несколько дней Борису Арнольдовичу удалось уединиться с Самуилом Ивановичем, чтобы обсудить неудачный эксперимент. Старик сочувствовал изо всех сил, неудавшийся беглец горестно поджимал губы, но оба куда сильнее ощущали облегчение, нежели горечь. Самуил Иванович мог более не казнить себя за нерешительность молодости, Борис Арнольдович должен был молить Бога за то, что дождь горячих стальных осколков так счастливо миновал его, как миновал и скорый товарищеский суд, способный вынести лишь единственное решение.
— Ласты жалко, — посетовал старик, — без них далеко не уплывешь…
— Наоборот, хорошо, — не согласился с ним Борис Арнольдович, — меньше соблазняют опасные авантюры.
— И что же вы теперь навеки с нами, пожизненно?
— Ни в коем случае, жить в моем положении можно только надеждой. А вот наступит период дождей, попробую построить плот. Реки разольются, бдительность народа снизится. В общем, я думаю, пусть не сейчас, не скоро, но возможности еще будут. Надо только запастись терпением. И больше не пороть горячку. Не совершать сомнительных экспериментов.
Старый обезьян смутился при этих словах. Это был в его огород камень. Но, с другой стороны, разве не Борис Арнольдович, проявив слабодушие, сорвал эксперимент? Не довел его до конца? А известно, что не доведенный до конца эксперимент ничего не доказывает, ничего не опровергает.
Словом, было о чем поспорить. Но спорить Самуилу Ивановичу было отчего-то грустно.
А больше никто никаких разговоров насчет побега с Борисом Арнольдовичем не заводил. Нинель была довольна тем, что произошло, и предпочитала не бередить лишний раз душу своего Тарзана-Маугли; Мардарий как-то потихоньку отстранился, как-то перестало у него появляться свободное время для бесед с другом Арнольдычем, и очень скоро стало ясно, что этого времени больше не будет никогда.
Мардарий все усилия направил на службу, что было вполне объяснимо и естественно, порывы молодости должны оставаться в прошлом, а кроме того, он, вполне вероятно, как и Самуил Иванович, в глубине души досадовал на Арнольдыча, не оправдавшего его романтических надежд.
И не довелось больше ни разу в жизни доверительно пообщаться с оберпредседателем Порфирием Абдрахмановичем, тем более — с Генеральным. Само собой, приходилось бывать возле резиденции оберпредседателей, доводилось издалека наблюдать, как мерцает огонек в пещере Генпреда Кузьмича и Изауры Владиленовны, но и только.
