Кстати, ноги тоже именно в этот период начали особенно быстро превращаться во вторую пару рук. Шерсть тоже дала дружные всходы повсеместно, за исключением ладоней. Господи, путь назад действительно получался до обидного коротким! Хотя хватало Борису Арнольдовичу и других страданий. Особенно страданий от холода. До настоящего шелковистого и плотного меха было все равно далеко, а он требовался немедленно.
Так вот, однажды ночью Борис Арнольдович по обыкновению трясся от холода в своем гнезде, трясся, проклиная судьбу, а тут его тихим голосом окликнули:
— Не спите, Борис Арнольдович? Я могла бы попытаться согреть вас, хотя не знаю, что из этого получится…
И Борис Арнольдович, гонимый отчаянием, плохо отдавая себе отчет в происходящем, перебрался в чужое гнездо…
Там он действительно согрелся. Правда, после этого хотел повеситься на лиане. Но не смог.
В эту ночь он сочинил своей бывшей жене, да, теперь уже точно бывшей, мысленное письмо, чего не делал уже давным-давно и чего не делал уже никогда больше.
«Дорогая Наташа! — горячечно мыслил Борис Арнольдович, лежа на сырой подстилке. — Я подлец и извращенец. Если даже мне когда-нибудь удастся вернуться в наш человеческий мир, ты должна будешь прогнать меня с позором со своего порога.
Робинзон Крузо за двадцать восемь лет не запятнал себя, а я не выдержал и года. Но я не стал себя убивать. Кто знает, вдруг мой опыт еще кому-ни будь пригодится. В том смысле, что я вернусь и предостерегу других исследователей, тем самым внесу хоть какой-то вклад…
Угрожающе растет хвост. Такой противный. Покрылось шерстью все лицо, руки, плечи, грудь, ноги. Да в общем, все тело. Только сумки на пузе не хватает. Холодно. Порой так холодно, что, кажется, стынет само сердце. Да пусть уж эта шерсть растет быстрее! Другие-то обезьяны вполне сносно себя чувствуют. Вот видишь, я уже начал называть себя обезьяной. Что поделаешь. В этом мире, как и в нашем, бытие определяет сознание. Это горькая истина, но от нее не отмахнешься…
Многие мне тут говорили, что пугаться физиологических перемен не следует. Дескать, есть сведения, что при изменении образа жизни и рациона питания человек быстро возвращается в исходное состояние. Генеральный председатель убеждал, что сам прошел этот путь. Я, конечно, стараюсь верить этому, но не всегда верится…
И еще. Понимаю, тебе, Наташенька, может, это и неприятно, но справедливость требует сказать, что Нинель — вполне порядочная обезьянья женщина. Честная, трудолюбивая. Заботится о детях. Но счастья в жизни у нее мало. Муж погиб. Я вот на голову навязался. Знаешь, сколько у нее со мной было хлопот в первое время! Сейчас-то уж я всему научился.
В общем, это, конечно, не случайно с нами получилось. Закономерно. Чего уж там. И не в чем мне так уж сильно себя винить, не за что особо казнится. А насчет Робинзона… Мало ли что там осталось за кадром!..
Жизнь есть жизнь. И она берет свое. А кто этому сопротивляется, того Бог наказывает. Хоть в этом мире, хоть в том. Хоть в вашем, хоть в нашем. Теперь уж эти Нинелины девчонки, Калерия и Лизавета, мне наших напоминают, Маринку и Иринку. Не знаю чем, но чем-то напоминают…»
На этом месте устное письмо прервалось, возможно, в нем недостает некого логического конца, но что поделаешь, если Борис Арнольдович заснул именно на этом месте, окончательно оправдав себя в собственных глазах, а большего и не требовалось.
Несколько дней они с Нинелью делали вид, что ничего особенного промеж них не случилось. По всей вероятности, ей тоже было не по себе, а потом Борис Арнольдович снова продрог в своем неудачном коконе. И уже пошел греться без специального приглашения. Потом это стало случаться регулярно. Систематически. Потом вдруг выяснилось, об отношениях Нинели и Бориса Арнольдовича знает весь Город, как о само собой разумеющемся. Борис Арнольдович думал, что эта связь прекратится, как только выглянет Солнце, он верил, что и Нинель так думает, а тут узнал — людская молва давно считает их супругами.
И ладно. Потому что к концу сезона дождей мех на Борисе Арнольдовиче окончательно отрос, надобность греться отпала, но зато другая надобность не отпала…
Все-таки сезон дождей изрядно потрепал бедного Бориса Арнольдовича. Он отнял у него килограммов десять веса, бессчетное число раз пытался лишить жизни, и лишь верная да быстрая Нинелина рука не дала сверзиться со скользкого дерева. А сколько еще было мгновений отчаяния, отвращения к себе и ко всем мирам, вместе взятым и по отдельности! Да разве в этой долгой изнурительной борьбе могло найтись время для осуществления еще каких-то задумок? Нет, конечно. О намерении построить плот Борис Арнольдович за весь период дождей вспомнил лишь однажды, да и то как о чем-то далеком и странно-причудливом.
