Сейчас, когда боль улеглась, и я наконец смогла окинуть свои отношения с Брайаном беспристрастным взглядом, я вдруг ясно увидела, насколько грандиозный и взаимозависимый обман мы выстроили. Настолько реалистичный, прекрасный и желанный для нас обоих, что оба мы готовы были отстаивать его до последнего вздоха. Брайан долгое время видел во мне венец собственного искусства, торжество своего гения. Он полюбил не что иное, как собственное воображение, вдохновлявшее его на все новое созидание. Он стал зависим от вылепленного своими руками шедевра, который он формировал и изменял по малейшей своей прихоти.
Ведь что такое фотографии? Бездушные клочки бумаги, которые, как в волшебном искаженном зеркале, отображали меня так, как мне того хотелось. Но взамен они медленно разрушали меня, вытягивали из меня энергию, вытягивали жизнь, пока от реальной меня не осталась одна пустая оболочка. Брайан же все же больше и больше напитывался тем, что получал от меня, в конце концов, окончательно перестав различать грань между мной и моим прекрасным, ослепительным, восхищавшим его образом.
А я же… Я остро нуждалась в том, чтоб мой иллюзорный мир воплотился в реальность. Я искала любую дорожку, которая увела бы меня во вселенную золотисто-розовых грез… А кто мог помочь мне в этом лучше, чем Брайан? И я с жадностью ухватилась за него в надежде сбежать от собственной скучной и лишенной смысла жизни, где я могла сиять, подобно звезде. И, что ж, у меня получилось. С Брайаном я жила в волшебном мире, в фантасмагорическом театре фантазий, где оба мы отлично сыграли свои роли. Я была единственной, неповторимой, сказочной принцессой, под ноги которой готовы положить весь мир. Никто не мог сравниться со мной. И я с огромным удовольствием бросила все свои планы, цели и надежды на успешное будущее на алтарь любви. Ах, разве может что-то быть более романтичным, чем забыть обо всем, отдав спутнику жизни свое тело и душу? Вот какими мыслями жила я тогда…
Но нет ничего постоянного под солнцем. Ни одна иллюзия не держится вечно… Рухнула, увы, и наша… Как только я засомневалась в истинности нашей большой и безраздельной любви, которую, как казалось, ничего не могло поколебать, я вновь испытала острое разочарование. Ведь мне этого было недостаточно, совсем недостаточно… Я хотела быть для Брайана средоточием вселенной, я хотела иметь все. Но, поняв, что могу потерять даже ту его часть, которой еще владела, я испытала острый страх. Незаметно для себя я стала зависима от него, создавшего для меня другой, возвышенный и незамаранный мир. Утратить его означало для меня вернуться в ужасавшую меня реальность и встретиться лицом к лицу с собственными проблемами. Но вместо этого я в очередной раз сбежала, отгородившись от всего мира глухими стенами и замкнувшись в жалости к себе.
И вот теперь, незаметно, по крупинке, по маленькому, неуверенному шажку, я наконец-то приблизилась к тому, чтоб посмотреть себе в глаза. Правду сказал тогда Брайан: быть честным перед самим собой гораздо сложнее, чем перед другими. Тяжело выдать медяк за золотую монету, когда она протянута собственной рукой.
Всю жизнь я терзалась тем, что же со мной не так и почему я никогда не удовлетворена тем, что имею. Теперь же я поразилась тому, сколь проста была отгадка. Я искала счастья в чем-то туманном и недосягаемом, в то время как ответ лежал прямо у меня перед носом. Он скрывался в приятных будничных мелочах: в утренней прогулке по переполненной солнечной улице, в круассане с горячим шоколадом за завтраком и бокале токайского вина перед ужином, в хорошей книге, посещении театра, занятиях любимым спортом, уютном вечере за душевными разговорами с друзьями и наслаждении от созерцания звездного неба, наполненного бесконечными тайнами… Он был в любви к себе и заботе о своих близких. Он был в красоте распустившихся цветов, которые я могла видеть, и серебристом журчании водопадов, которое я могла слышать. И не было в счастье ничего величественного и непостижимого. Оно не было наградой за долгие мучительные усилия, оно не заключалось в другом человеке, или определенной сумме денег, или идеальной фигуре… Оно не зависело ни от места, ни от статуса, ни от времени, ни от известности. Оно исходило изнутри. Его сложность заключалась лишь в том, что оно оказалось слишком простым. А мы, по природе своей склонные к подозрительности, всю жизнь норовим отыскать какой-то подвох.
