Вражеская шеренга от неожиданности замерла, искривилась с возгласами боли, затем центр качнулся вперёд, падая в траву. Туда полетели гранаты. Белухин видел, как офицер сначала остановился, взмахнул руками, опрокинулся навзничь, покатился под откос, вместе с ним несколько солдат. Взвизгнула пораженная собака. Взрывы почти одновременно накрыли цепь, диверсанты бросили каждый по второй гранате, поражая лежащих солдат.
Фланги залегли тоже. Шок у немцев прошёл быстро, раздалась команда открыть огонь, и по лесу ударили многочисленные автоматы и винтовки. Пули веером уходили выше диверсантов. Цепь поднялась, но кинжальный огонь пулемётов с высоты снова прижал солдат к земле. Полетели последние гранаты. В балке, отстав от шеренги, расчёт артиллеристов принялся устанавливать миномёт. Белухин перенёс огонь туда. Бил всё также прицельно короткими очередями. Возня там прекратилась. «Достал!» – и ударил по флангу, где солдаты перебежками и ползком постепенно продвигались к гребню с целью зайти партизанам с тыла. То же самое делало и левое крыло облавы, куда стали бить пулемёты кумовьёв, прижимая противника к земле. Сил сдержать атакующих явно не хватало. Лейтенант выхватил ракетницу, и в небо взвилась красная ракета.
– Уходим!
Они сначала бежали, освободив себя от груза гранат, по три у каждого. Одна только осталась у лейтенанта, немецкая, с длинной ручкой, взятая им на Бобровом. Облегчились и рюкзаки. Расстреляли по диску и по ленте. Но не это главным образом облегчало ход, а дух солдатский, от того, что снова нанесли врагу урон и вовремя снялись. Какой урон? Капля в море против всех сил немецких на Восточном фронте. И все же, если каждый срезал, можно сказать, в упор двух-трех захватчиков, а стрелки, кроме Лёни, отменные, да и Шелестов стал бить прилично, гранаты, брошенные в разные точки, тоже разрядили цепь! В целом выходит – около взвода. И вот это сознание, что превосходят они не только отвагой и дерзостью, но и выучкой, поднимало дух на такую высоту, что фрицам не подняться и наполовину.
Сбежав с косогора, не слыша погони, пошли размеренным шагом. Командир смотрел на своих бойцов, особенно на Шелестова, на его возбужденное и довольное лицо с горящими радостью глазами и вспоминал Федю Осинина. Сейчас бы он выдал свою оценку бою. За него это сделал Иван, когда они перешли на ровный шаг и двигались кучкой.
– Умыли фрицев, товарищ командир. Десятка два отправили на тот свет, как думаете?
– Пожалуй, чесанули неплохо! Удобнее считать поезда. Они безопаснее, только потом огрызаются облавами, вот как сейчас, но и эти получили по зубам! – Лейтенант широко улыбался своим бойцам.
Диверсанты уверенно двигались в сторону посёлка Клинового. Облавы по-прежнему не слышали. Вечерело. Вскоре лес поредел, на каменистой почве стоял пляшущий березняк со щеткой густого шиповника, островки жимолости и чилиги.
– Привал, десять минут. Где мы находимся? – Командир стал извлекать из планшетки карту.
– Недалеко дорога, на которой мы взяли обоз.
– В таком случае надо подыскать удобное место для ночлега, желательно холмик или косогор, какие попадались на нашем пути.
– Да вот, левее будет возвышенка, на ней осина с березняком. Костер наладим, согреем кашу. А дальше куда, товарищ лейтенант?
– Надо бы на Кривое заглянуть. Посмотреть – уцелел ли схрон, пополнить боезапас. И – к своим. К детям.
Если на Кривом Люся была для Тани прекрасным собеседником, то теперь ею стала Валентина. Девушка всё ещё была слаба и докучать разговорами не стоило. Таня переживала за Костю и в целом за исход непредсказуемого рейда боевой группы, не скрывая этого. Боевые подруги сидели на березовой листве возле телеги, на которой лежала Люся, тихо разговаривали. Дул ветер, и деревья напевали свою вечную песню тайги. Иногда в порывах ветра слышался легкий дымок костра, у которого хлопотала Дарья и мальчишки.
– Таня, ты так волнуешься, что и мне тревожно на душе.
– Прости, Валя, как не переживать, если любимый человек постоянно ходит по лезвию не ножа, а острейшей бритвы.
– Вы давно вместе?
– С первого дня встречи в конце августа, когда наш полк не сдержал натиск танков. Он был ко мне гораздо внимательнее, может потому, что нас сначала было двое, потом четверо. Он брал меня на операции вторым номером, я тебе рассказывала, а сейчас сижу кукушкой бесполезной. Костя же постоянно в движении, всё время хочет спать. Он мне признался: после Победы завалюсь и просплю двое суток. А я – снайпер. И вдруг понадобится, хотя я этого всей душой не желаю, моя помощь медика.
– Таня, ты не права, ты просто ревнуешь своего лейтенанта.
– О чём ты говоришь! Я до тебя не меньше переживала.
– Да не ко мне, а к бойцам ревнуешь. Твой Костя, я вижу, очень хорошо подготовлен для диверсий, расчётлив и, конечно, знает элементарную обработку раны, если кто-то не убережётся от пули. Ты слабая женщина…
– Я не слабая, – возмутилась Таня, – выдержала вон какой марш-бросок, причём на твоих глазах. Как ты можешь так рассуждать!
