— Этот, брат, от всего отказывается: не я, дескать, Лесукову поднимал и воспитывал, не мне и расхлебываться… Скользкий и наглый тип, по-моему. Сразу не ухватишь. А пойдет далеко, нюх у него собачий. Таких на одном случае не прижмешь — вывернется… Ну, а ты сам как оцениваешь поступок Валентины?
Костя ждал этого вопроса, но не скоро собрался с мыслями.
— Несмотря на то, что вы сейчас рассказали, оправдывать ее трудно. Какой-то точки опоры не было здесь у Вали, — вспомнил он свои недавние рассуждения и смутился: не очень-то ясно и членораздельно получилось.
Но Терентий Павлович, казалось, сразу все понял.
— Вот именно, — подтвердил он. — А она у каждого должна быть. Понимаешь, Костя, поведение Валентины — это тоже своего рода пережиток, только не старый — стяжательство или корысть, а новый — зазнайство, этакий барский индивидуализм, что ли… С ним не столько бороться, сколько предупреждать нужно, особенно у молодых. Нам, большим и маленьким руководителям, крепко об этом помнить надо, да и ты намотай это на ус. Плохо, когда о нашем брате по отчетам и процентам судят и не интересуются, какой мы моральный урон людям можем нанести, ежели за процентами живых и разных судеб не увидим. А это, брат, дороже стоит, чем выполнение плана во что бы то ни стало…
Терентий Павлович внезапно умолк, словно спохватившись, что все это для Кости не так уж важно и интересно, хотя Костя слушал его с нескрываемым любопытством и вниманием. Лазуткин сам был удивлен собственной словоохотливостью и, застеснявшись, пояснил:
— Это я Светозарову такую лекцию читал, смешно получилось. У него ведь высшее образование, а у меня семилетка да курсы разные. И ты думаешь, он этих вещей не понимает? Преотлично понимает, только уверен, что это к нему не относится. Да, сложная это штука — человек. Вот, к примеру, про доярку или тракториста вскорости можно сказать, хороши они или плохи, а руководителя как определить? Не говори, что это просто, Костя. Для руководителя-то точных оценок еще не придумано, и вот какой-нибудь бездушный и черствый, но сноровистый и ловкий «процентовик» годами сидит у руля и числится в номенклатуре, а коллектив его не любит и не уважает, и ему горя мало, что не уважает, лишь бы начальство одобряло. Он думает, что коллектив для того и создан, чтобы им командовать, а то, что он веру в справедливость и живую душу у людей убивает — на это ему наплевать…
— Это все от культа личности тянется, и не так легко, видать, это вытравить, — сказал Костя.
— Ох, не легко, — тряхнул головой Лазуткин. — По себе знаю. Бывает, начнешь какое-нибудь дело, убежден, что прав, и народ тебя поддерживает, ан нет — в душе будто червячок шевелится: а как в районе на это посмотрят, не дадут по шапке?.. С сукровицей эта боязнь выдавливается, чего уж тут скрывать. Только ты вот на что обрати внимание: народ-то смелее иных руководителей стал, значит, будет толк. Народ назад теперь не повернешь и поперек дороги ему не станешь — мигом раскусят и убраться попросят. Вот и приходится иным лавировать да похитрее изворачиваться…
Терентий Павлович улыбнулся, хлопнул Костю по плечу.
— Вот ведь о каких материях мы с тобой разболтались, а Валентине-то, небось, от этого легче не стало, верно? Чем она теперь намерена заняться, как, по-твоему?
— В университет, скорей всего, готовится.
— В университет? Что ж, неплохо. Если, конечно, этот урок помнить будет. А то ведь и в университете подобные пережитки встречаются. Но было бы лучше, если бы она вернулась. Как ни тяжело, а лучше…
— Понятно, лучше бы, Терентий Павлович. Только трудно на это рассчитывать. Боюсь, что тут, кроме других причин, личные причины имеются.
— Я тоже так думаю, — кивнул Лазуткин. — Что-то очень уж Светозаров нервничал, когда я ему про это намекнул…
Костя многое мог бы сказать по этому поводу, но он боялся собственных догадок и тем более не хотел делиться ими с Лазуткиным, человеком все-таки посторонним, а главное — не потерявшим уважение к Вале. Мало ли что могло прийти ему, Косте, в голову, а если все это неправда? С другой стороны, Терентий Павлович, судя по всему, уже имел обо всем этом определенное мнение и не высказывал его лишь из чувства такта.
Больше на эту тему не заговаривали…
На ферме они застали и Зинку с Танюшкой, и дядю Ваню с Паськом. Девушки убирались в доильном зале, готовились к дневной дойке, а Иван Петрович и механик, как обычно, сидели в котельной и молча, ожесточенно дымили самокрутками. О «Беломорканале», как видно, здесь уже забыли — новых-то экскурсий не бывало уже давно…
Завидев Костю и Лазуткина, дядя Ваня с живостью вскочил с чурбана, радостно, будто не встречался с ним целый год, заговорил:
— Ты куда же это пропал, Костя? Нет и нет, как в землю провалился. Нехорошо, брат, старых дружков забывать… Здорово, здорово, Павлович, милости просим, полюбуйся на свою и нашу воспитанницу — прямо герой да и только…
— Так уж и герой? — усмехнулся Терентий Павлович.
