– Вас, несомненно, поразит известие, что во время нашей недавней болезни мы были заперты в Королевской башне одной из наших же советниц, покушавшейся на данную нам Святым власть. – Зал зароптал. – Эта советница воспользовалась нашим отсутствием в своих честолюбивых целях, стремясь похитить наш трон. И это потомок святой крови!
Слова королевы проняли Эду до глубины души, и она не сомневалась – остальных тоже. Они били как волна, никого не минуя.
– Из-за ее деяний нам приходится опечалить вас известием… – ее ладони легли на живот, – что от испытанного в Королевской башне мы… потеряли возлюбленную дочь, которую носили в себе.
Молчание длилось. И длилось.
И длилось.
А потом одна фрейлина всхлипнула, и ее всхлип отозвался ударом грома. Зал взорвался.
Сабран не шевельнулась, не изменилась в лице. Гости кричали, требуя мести виновным, и мажордом тщетно стучал посохом, призывая к тишине, пока Сабран не подняла руку.
Гомон мгновенно стих.
– Времена ненадежные, – заговорила Сабран, – и мы не можем позволить себе отдаться горю. Тень пала на наше государство. Пробуждается драконье племя, и на их крыльях летит ветер страха. Мы видим этот страх на каждом лице. Мы видим его даже на своем.
Эда наблюдала за толпой. Каждый услышал эти слова. Намекнув на свою уязвимость – открыв малую трещинку в своей броне, – королева всем показала, что она с ними.
– Но в такие времена мы должны как никогда полагаться на Святого, – продолжала Сабран. – Он открывает объятия устрашившимся. Он заслоняет нас своим щитом. И его любовь, как меч в его руке, дает нам силу. Пока крепка великая кольчуга Добродетели, мы непобедимы.
Мы намерены любовью восстановить то, что разрушила алчность. Сегодня, на Зимнем пиру, мы прощаем всех, кто, торопясь услужить своей госпоже, в поспешности и страхе забыл о службе своей королеве. Их минует казнь. Они познают милость.
Но женщине, которая их использовала, нет прощения. Ее жажда власти, ее злоупотребление силой подчинило других ее воле. – Многие закивали. – Она опозорила святую кровь. Она презрела избранную ею добродетель: в своем лицемерии, в своей злобе Игрейн Венц забыла о справедливости.
При этом имени за столами заволновались.
– Игрейн Венц своими поступками обесчестила рыцаря Справедливости. И потому я ожидаю, что ее признают виновной в государственной измене. – Сабран очертила знак меча, и весь двор отразил ее движение. – Все герцоги Духа вскоре будут допрошены. Мы горячо надеемся, что прочие окажутся невиновными, но мы склоним голову перед доказательствами.
От каждого ее слова расходились круги, словно от брошенного в озеро камня. Королева Иниса не умела создавать иллюзии, но голос и осанка в эту ночь наделили ее другими чарами.
– Мы стоим перед вами с любовью. С надеждой. И с отказом покориться. Мы отвергаем тех, кто пытается отвратить нас от всего, что нам дорого. Отвергаем драконью ненависть. Мы встретим ветер страха и, клянусь Святым, обратим его против наших врагов. – Сабран шагнула к краю возвышения, и все взгляды последовали за ней. – У нас пока нет наследницы, ибо дочь наша теперь на руках Святого, – но ваша королева еще вполне жива. И я стану биться за вас, как билась за свой народ Глориан Защитница. И будь что будет.
Теперь ропот выражал согласие. Люди кивали, восклицали: «Сабран – наша королева!»
У Сабран были золотые уста.
– Мы докажем всему миру, – продолжала она, – что никакому змею не устрашить народ Добродетели.
– Добродетель! – эхом отозвался зал. – За Добродетель!
Теперь все повскакивали с мест. Все глаза горели. Пальцы сжимали кубки как мечи.
Она из глубин ужаса подняла их к высотам восторга.
– А теперь, с той стойкостью, что не покидала нас тысячу лет, – воскликнула Сабран, – мы славим Зимний пир и ждем весну, время перемен. Время сладости и время щедрости. Все, что принесет весна, мы, не скупясь, отдадим вам. – Она схватила со стола и высоко подняла свой кубок. – За Добродетель!
– За Добродетель! – гремел в ответ зал. – ЗА ДОБРОДЕТЕЛЬ!
Голоса взлетели, как в песне, под самые своды дворца.
Празднество затянулось до поздней ночи. Хотя и за стенами развели костры, придворные с радостью собирались в палате приемов, где в огромном, как пещера, камине ревел огонь и сидела на своем мраморном троне Сабран. Эда с Маргрет стояли в уголке.
Попивая подогретое вино, Эда выхватила взглядом промельк красного. Рука ее метнулась к ножу на поясе.
– Эда, – тронула ее за локоть Маргрет, – что такое?
Красное платье. Всего-навсего красное платье. Сестры, как видно, выжидают, но рано или поздно они придут за ней.
– Ничего. Прости, – пробормотала Эда. – О чем ты говорила?
– Скажи, что случилось!
– Ничего такого, во что бы тебе стоило впутаться, Мег.
– И не собиралась я впутываться. Хотя, – признала Маргрет, – при дворе никак нельзя совсем ни во что не впутаться, не то и поговорить было бы не о чем.
Эда улыбнулась:
– Готова к завтрашней поездке в Златбук?
– О да. Корабль отходит с рассветом. – Помолчав, Мег добавила: – Эда, ты, наверное, не могла вернуть Отважного?
В ее глазах все же была надежда.
