– Послезавтра я обращусь к моему народу, – сказала она. – Надо рассказать о заключенном союзе.
– Ты нездорова. Можно отложить это на день-другой.
– Королева не откладывает дел из-за пустяковой лихорадки. – Когда Эда стала укрывать ее потеплее, Сабран вздохнула. – Я тебе говорила не разыгрывать няньку!
– А я говорила, что я тебе не подданная.
Сабран что-то буркнула в подушку.
Когда она снова уснула, Эда вытянула из-под рубашки жемчужину. Та улавливала магию, любую магию и тянулась даже к той, что по природе была ей противоположна.
Услышав стук в дверь, она вернула жемчужину за ворот. Открыла и увидела на пороге Маргрет.
– Эда, – взволнованно проговорила та, – в Летний порт только что прибыли правители Юга. Как по-твоему, чего они хотят?
Влажная кожа прильнула к его коже, ласковая рука перебирает волосы. Вот первое, что он осознал, прежде чем боль, острая и мстительная, ворвалась в его сон.
Воздух горел во рту, воняя известью. Он невольно заскулил:
– Ян…
– Ш-ш-ш, Никлайс.
Он узнал голос. Хотел сказать: «Лая», но с губ сорвался стон. Она закрыла ему рот ладонью.
– Ох, Никлайс, слава богам! – Когда он заскулил, она прижала примочку ему ко лбу. – Надо молчать.
Все случившееся на Комориду мгновенно вспыхнуло в памяти. Никлайс, не слушая ее уговоров лежать тихо, схватился за горло. Там, где зиял второй рот, под пальцами оказалась гладкая нежная кожа – шрам от прижигания. Подняв другую руку, он видел, что она оканчивается теперь опухшей культей, схваченной черными стежками. На глаза выступили слезы. Он, анатом, даже сейчас понимал, что эти раны почти наверняка его убьют.
– Ш-ш. – Лая гладила ему волосы. И у нее тоже щеки были влажными. – Мне так жаль, Никлайс.
Тошнотворная боль дергала культю. Никлайс взял у нее протянутый кусок кожи и изо всех сил закусил, чтобы не кричать.
До его сознания дошел натужный скрип. Никлайс понемногу разобрал, что качка – не от боли, а оттого, что они с Лаей подвешены в железной клетке.
Если раньше страх держал Никлайса в своих когтях, то теперь лишил разума. Первой его мыслью было, что Золотая императрица бросила их умирать с голоду на берегу, – но потом вспомнилось последнее, что он слышал, прежде чем потерять сознание. Барабанный бой драконьих крыльев.
– Где? – выдавил он. За словами угрожала подняться рвота. – Лая. Где?
Она сглотнула так тяжело, что видно было, как дернулось горло.
– Гора Ужаса. – Лая прижала его к себе. – Красные жилы в породе. В других горах таких нет.
Здесь родился Безымянный. Никлайс знал, что должен бы обмочиться от страха, но в голове была одна мысль: что до Бригстада отсюда рукой подать.
Он усмирил срывавшееся дыхание. Прутья решетки были редкими, можно протиснуться между ними, но падение убило бы обоих. В темноте пещеры он различил чешуйчатую громаду.
Красная чешуя.
Нет, не живого зверя. На стенах пещеры кто-то изобразил воспоминание. Женщина в лазийском боевом шлеме стояла перед Безымянным, пронзая мечом грудь зверя.
Меч был Аскалон – ошибиться невозможно. А та, что держала его в руках, – Клеолинда Онйеню, принцесса Лазии.
Сколько лжи!
Красная чешуя. Красные крылья. Громада зверя покрывала большую часть стены. Никлайс, впадая в бред, принялся пересчитывать его чешуйки, пока Лая утирала ему лоб. Что угодно, лишь бы отвлечься от мучительной боли. Он пересчитал дважды, пока не впал наконец в забытье, и видел во сне мечи, кровь, рыжеволосый труп. Когда Лая окаменела, припав к нему, Никлайс открыл глаза.
В клетке появилась женщина, вся в белом. Тогда он понял, что бредит.
– Сабран, – выдохнул он.
Бредовый сон. Перед ним стояла Сабран Беретнет: черные волосы, восковая кожа. От такой ее «красоты» Никлайса всегда знобило, словно он стоял ногами на льду.
Ее лицо приблизилось. Эти глаза оттенка молочного нефрита…
– Приветствую, Никлайс, – сказала она. – Меня зовут Калайба.
Он даже захрипеть не сумел. Тело стало бесчувственным – неподвижной холодной тушей.
– Ты, должно быть, в недоумении. – Губы у нее были красные, как яблоки. – Прости, что утащила тебя в такую даль, но ты был на краю смерти. А я нахожу растрату жизни безвкусицей. – Она опустила ему на голову ледяную ладонь. – Позволь, я объясню. Я от первой крови, как и Непоро, чью историю вы прочли на Комориду. Я вкусила плод боярышника, когда в Инисе еще не было королевы.
Даже если бы Никлайс мог говорить, а не слабо скулить, он не знал бы, что сказать этому существу. Дрожащая Лая прижала его еще крепче.
– Полагаю, ты знаешь, кто я такая. Представляю, как тебе страшно. Но здесь место безопасное. Я его приготовила, понимаешь ли. На весну. – Калайба смахнула с глаз черные волосы. – Безымянный, подраненный Клеолиндой, явился сюда. Велел мне найти художника, чтобы изобразил его историю, тот день в Лазии. Чтобы вечно помнить.
Никлайс счел бы ее сумасшедшей, не ощущай он безумцем самого себя. Все это ему мерещится, не иначе.
– Бессмертие – мой дар, – говорила Калайба. – Я, в отличие от Непоро, научилась им делиться. Даже возвращать к жизни мертвых.
Яннарт.
Ее дыхание несло зимний холод. Никлайс смотрел, завороженный ее взглядом.
