Последняя иллюстрация изображала комету, явившуюся в последнюю ночь Великой Скорби, – Фонарь Квирики, – роняющую в море слезы метеоров. Крылатые демоны бежали от нее, а истинные драконы восставали из волн, нарисованных ярким серебром и синью.
Стук вывел ее из задумчивости. Тани, преодолевая боль, встала на ноги. За дверью она увидела Онрен, в темно-зеленом плаще, с соляными цветами в волосах. Онрен держала в руках поднос:
– Я принесла тебе ужин.
Тани посторонилась:
– Заходи.
Она вернулась в постель. Свеча у нее догорала, удлиняя тени. Онрен поставила поднос, на котором обнаружился маленький пир. Нежные ломтики морского карася, рулетики бобовой пасты, соленье из морской капусты на ароматных хлебцах и кувшин пряного вина с чашей.
– Достойный морской начальник дал нам испробовать знаменитого, выдержанного в море вина, – коротко улыбнулась Онрен. – Я бы сберегла тебе немного, но оно кончилось, не добравшись до стола. Здесь не такая редкость, – она наполнила чашку из кувшина, – но и оно может смягчить боль.
– Спасибо тебе, – сказала Тани. – Ты добра, что вспомнила обо мне, но я никогда не любила вина. Выпей сама.
– Испытания окончены, Тани. Ты уж расслабься. Хотя… я, пожалуй, не прочь. – Онрен, подогнув колени, опустилась на циновки. – Нам тебя недоставало на пиру.
– Я устала.
– Я так и думала, что ты это скажешь. Не в обиду, вид у тебя, будто не спала много лет. А ты заслужила отдых. – Онрен подняла чашу. – Ты показала этому ублюдку. Может, поймет наконец, что не так уж он выше презираемых им простолюдинов.
– Мы теперь не простолюдины. – Тани всмотрелась в лицо подруги. – Ты, мне кажется, встревожена?
– Думаю, я сегодня лишилась надежды стать всадницей. Канперу дерется не хуже, чем… – Она глотнула вина. – Ну…
Значит, Онрен сражалась с Канперу. Тани увели к врачу до окончания поединков.
– В другие дни ты превзошла всех, – сказала она. – Достойный морской начальник рассудит нас по справедливости.
– Почем ты знаешь?
– Он ведь всадник.
– Завтра всадником станет и Туроза, а он сколько лет задевал всех, кто вышел из простого рода. Я слышала, он однажды избил слугу, который недостаточно низко ему поклонился. Любого из нас за такое изгнали бы из домов учения… но кровь еще имеет силу.
– Ты же не думаешь, что он только потому станет всадником.
– Ручаюсь всем, что у меня есть, – так и будет.
Стало тихо. Тани ковыряла бобовую пасту.
– Я однажды, в шестнадцать лет, получила нагоняй за то, что в городе ввязалась в игру, – сказала Онрен. – Игра – позор, и потому меня отстранили от занятий и сказали, что я должна заслужить право вернуться в Восточный дом. Я чуть не три месяца чистила отхожие места. А Турозе можно чуть не убить слугу и через несколько дней снова держать в руках меч.
– Наши ученые наставники знают, что делают, – возразила Тани. – Они понимают истинную цену справедливости.
– Все дело в том, что он – внук всадника, а я – нет. И по той же причине меня завтра могут отвергнуть, а его – нет.
– Не по той, – отрезала Тани.
Слова сорвались с языка, как вырывается из рук скользкая рыбина.
Онрен подняла брови. Между ними повисло тяжелое молчание. Тани боролась с собой.
– Давай, Тани, говори, что думаешь, – настороженно улыбнулась Онрен. – Мы ведь как-никак подруги.
Поздно было отказываться от своих слов. Испытания, чужестранец, изнеможение и чувство вины – все рвалось наружу, как пузыри в кипящей воде, и Тани уже не могла сдержаться.
– Ты, видно, думаешь, что если завтра не станешь всадницей, то не по своей вине, – услышала она собственные слова. – Я все время, что мы здесь, трудилась день и ночь. А ты была непочтительна. Ты опаздывала на испытания на глазах у Мидучи. Ты вместо того, чтобы готовиться, проводила ночи в таверне, а потом удивлялась, почему уступила противнику. А вдруг это и есть причина, почему ты не станешь всадницей?
Онрен больше не улыбалась.
– Так, – коротко проговорила она. – Ты считаешь, что я недостойна. Потому что… бывала в таверне. – Онрен помолчала. – Или потому, что бывала в таверне и все равно побила тебя в метании ножей?
Тани напряглась.
– У тебя в то утро были красные глаза, – напомнила Онрен. – Они до сих пор красные. Ты упражнялась всю ночь.
– Конечно.
– И ты меня презираешь за то, что я вела себя иначе. – Онрен покачала головой. – Во всем необходимо равновесие, Тани, – и оно не равно непочтительности. Пред нами шанс, определяющий жизнь, его нельзя промотать.
– Я это знаю, – холодно сказала Тани. – И надеюсь только, что ты тоже.
На эти слова Онрен натянуто улыбнулась, но Тани увидела обиду в ее глазах.
– Ну, – сказала Онрен, вставая, – в таком случае мне лучше уйти. Не хочу тянуть тебя с собой на дно.
Гнев, захлестнувший Тани, так же быстро отступил. Она замерла, прижав ладони к столешнице и силясь проглотить привкус стыда. Наконец она поднялась и поклонилась.
– Я должна извиниться, достойная Онрен, – пробормотала Тани. – Нельзя было всего этого говорить. Это непростительно.
Помедлив, Онрен смягчилась:
