Тут за стол взошел высоченный дебелый тип, выдернул микрофон и объявил вечер открытым. Каланча объяснил, что лично писатель Глебовченко прибудет с минуты на минуту, а покамест он примет удар на себя. Великан широко улыбнулся и пригласил задавать вопросы.
С последнего ряда крикнули:
– А почитайте нам что-нибудь!
– С удовольствием.
Великан подцепил «Былое», надел очки:
– «Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем – столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама…»
Чтение прервалось, к сцене прорвался какой-то потрепанный мужичок с авоськой.
– Погодите, – язык у него слегка заплетался. – Вот вы – писатели. Вот вы о чем, собственно, пишете? Такой у меня вопрос.
Декламатор растерялся.
– Выведите его! – крикнул кто-то. – Он же пьяный.
Но в эту секунду распахнулась дверь, и вошли литературные критики – все на подбор, как один, отмеченные бородами и животами; похожие друг на друга; их было семь богатырей, и самый лютый вышагивал первым: в засаленной гриве седых волос.
– Вот и мы! Вот и мы! Приносим извинения…
Страшный предводитель отпихнул мужичка, сдернул со стола синее «Былое».
– Читаем наугад, – объявил он. – «Он так завыл, что я даже вытянулся в струну. Поднялся я на седьмой этаж.. А он все воет внизу. Я уж обед умял, а он так и воет. Я выгрузился на балкон с книжкой, сел на скамеечку, поглядываю вниз. И там этот юноша катается на ступенях лестницы, что супротив моего дома. Была там такая лестница, сбоку, с видом на набережную Невы. Орет и обеими руками зажимает яйца.»
Лютый критик отложил книжку, выдержал паузу.
– Кто орет и зажимает яйца, позвольте спросить? А? – Критик обвел притихший зал маленькими глазками. – Вид на набережную Невы? Это он орет?
Он отшвырнул «Былое».
– Я вам так скажу, господа, – заговорил предводитель. – Это никакая не литература. Четыре «я» в одном абзаце. Это записи на заборе, в лифте – не знаю. В женской версии это обычно бывает банно-прачечная проза. Она же – любовная. Я думаю, что мы сейчас проведем здесь короткую разъяснительную работу…
Все уже поняли, что критик где-то успел крепко выпить. Однако товарищи-критики сомкнулись стеной, и вскоре семь тучных пожрали семь тощих. Ровно столько экземпляров «Былого» было выложено на стол.
– Извольте, вот образчик каламбура: «Бадаламенти бодал ментов – просто ангел!»…
Критики гремели, и книги в их руках казались партитурами.
– «Оперативное вмешательство на кармане»!
– А вот и поэзия – почти! «Сантабарбара мелкого блядства»!
– «Эпоха борьбы за трезвости. Без пяти рублей два».
Порка длилась сорок минут.
После такого разбора собранию не осталось иного выхода, как перейти в банкетный зал к обещанному фуршету.
Там-то уже давно толпились взволнованные, изнемогавшие писатели и поэты.
– Ну же, ну? Как прошло?
– Да нормально, – лютый критик шагнул к столу, метя вилкой в ухо под хрен.
Секретарша, усиленная поэтессой Якиной, срывала голос:
– Друзья – наливайте же, наливайте! Давайте скорее, от сложных радостей – к простым… Каждый обслуживает себя сам…
Руки, клешни потянулись за ветчинными ломтями и языками. Хлынули жидкости.
Упитанного великана, открывшего вечер, притиснул к стене старичок:
– Ну вот нужны же такие мероприятия, согласитесь?
Старичок оказался пробивной.
– Конечно, отчего бы и нет…
– Но вот я, обычный читатель, дорвался до вас – так вы мне скажите все же, зачем вы все это написали?
Великан взмолился:
– Да я вообще ничего этого не писал! Я сразу же объявил!
Дед расстроился:
– Было шумно, я не расслышал. И далеко сидел. А где же тогда писатель Глебовченко?
– Да он нажрался вмертвую еще за час до начала! Явился первым. Его положили в подсобку, он там сейчас лежит и спит.
– А вы тогда кто?
– Я приглашенный тамада, всего-навсего. Дублер. Между прочим, фотограф и тамада – самые востребованные творческие профессии на рынке труда.
Мышка наконец прибежала.
