– Видите ли, профессор… Все дело в том, что вы – неважно, какими мотивами вы руководствовались – произвели ряд действий. Этих действий никто до вас не совершал. Независимо от того, верите ли вы в сверхъестественные силы или нет, вы совершили вполне конкретные, осязаемые манипуляции: изготовили маску, погасили свет и выдали определенную информацию. Опять-таки неважно, была ли она изначально истинной…
– Люблю образованных молодых людей, – с удовольствием отметил профессор. – И с чем же вы, сударь мой, не согласны?
– Да знаете… – улыбнулся гость, пожимая плечами, – несогласия как такового, может быть, и нет… Суть в другом. Вот вам пример: человек, испытывающий внутреннюю тягу к Божеству, в конце концов изберет для себя ту религию, ту форму служения этому Божеству, которая больше подходит ему лично. Возможно, это будет Христос, возможно – Магомет или Будда… Вы ведь как атеист согласны с этим?
– При условии отрицания мною Божества как такового – конечно, – кивнул профессор, изучая собеседника.
– Отрицайте, кто же вам мешает… Но силы, силы-то, которые предрасполагают к поиску – они вполне реальны. Им зачастую лишь не хватает формы… обители, в которой они могут успокоиться… Вот я, например, отношу себя к служителям противоположного, темного начала. Я, если вам будет угодно, сатанист…
– Весьма рад, – профессор заерзал в кресле. Одно дело – обломать неврастеника, совсем другое – вразумить помешанного. Он машинально промокнул губы.
– Вы могли вкладывать в ваше детище сколь угодно большое количество идей, – продолжал гость, воодушевляясь. – Но вы, сами того не желая, создали нечто большее, нечто не бывшее до вас прежде… Я всегда с уважением относился к традиционным сатанинским обрядам – черным мессам, целованию козлиного зада и прочим вещам. Но это казалось как бы не моим… Форма не соответствовала моему внутреннему настрою. И вот я увидел вашу маску… – голос гостя задрожал. – Умоляю, профессор, отдайте ее мне! Тогда, в зале, я пережил, глядя на нее, чувство редкой гармонии. Имея ее в своем распоряжении, я мог бы вздохнуть свободно и полностью отдаться служению силам Тьмы. Мой идеал обрел единственно возможные для меня очертания… Видя вашу маску перед собой, я смогу беспрепятственно, в полном согласии с самим собой осуществлять наши ритуалы… Прошу вас, отдайте… я встану на колени…
– Боже вас упаси! – вскричал профессор, откидываясь в кресле. Кивком головы он указал на большой, красного дерева шкаф с застекленными дверцами, где хранились различные диковинки. Счастливый, что дешево отделался, профессор не пожалел бы и всего шкафа. – Она там, берите ее, она ваша! – И он негодующе принялся за яйцо.
Молодой человек вскочил. Сверкая глазами, он рванулся к шкафу, извлек свое сокровище и бережно водрузил его на журнальный столик.
– Так… – бормотал он. – Нет, вот так… Пусть взгляд падает под этим углом… Совершенство! Совершенство!
– Это так свойственно человеку, – с философским миролюбием заметил профессор. – Я имею в виду – осчастливить пустую идею материальной оболочкой.
– Конечно, – согласился молодой человек. – Это как новое платье… для короля, – он открыл свой чемоданчик и начал один за другим вынимать новенькие, сверкающие хирургические инструменты. Они были настолько острые, что один их блеск, казалось, опасен для роговицы не менее бритвы.
Профессор капнул желтком на слюнявчик. Глядя в его расширившиеся зрачки, гость произнес:
– Профессор, прошу вас, если вы мучаетесь мыслью, завопить вам сейчас или сделать это немного позже – не тяните, давайте сразу. Во-первых, дом ваш стоит на отшибе и ваших воплей никто не услышит, а во-вторых – лично мне они доставят большое удовольствие.
– Вам интересно мое мнение? Оно очевидно: апофеоз маразма.
Так высказался прозаик Глебовченко, давно причисленный к сонму литературных зубров. До зубра он не дотягивал сложением – скорее, вычитался из себя самого, взамен же рогов Глебовченко заточил себе отменные зубы. Впрочем, зубры словесности в ином не нуждаются.
– Да кто же спорит, – поморщился прозаик Ильин.
Глебовченко взвился:
– Ну так и что? Оно и будет продолжаться, любая глупость, которую придумает Правление?
– Да вы ее и придумали, – добродушно напомнил Финкельман.
– Ну так это же было в буфете, – прорычал Глебовченко. – Под очищенную! Вы, Финкельман, под нее тоже, небось, сплошные шедевры рожаете?
Грузный Финкельман усмехнулся. Все его шедевры остались в прошлом, и с некоторых пор он пил очищенную просто так.
Собрание накалилось. Новость заключалась в том, что некто – теперь, как неожиданно выяснилось, Михай Милаич Глебовченко – предложил устраивать творческие вечера для читателей, которым прочитанное
Литератор Мухарев обрадовался настолько, что взревел:
