Утерев скупую слезу, Гриша приказал себе: «Спокойнее. Не будем чураться логики, попробуем ею воспользоваться». И это разумное решение оказалось наихудшим. Хотя Гриша и не мог похвастаться безупречным владением логикой, его способностей хватило для крайне неприятных выводов.
Отсутствие видимых повреждений говорило о воздействии более тонкого характера. По всему выходило, что изменения касались структуры Гришиной личности.
Однако он чувствовал себя прежним, не изменившимся. Тогдашний, знакомый Гриша, вполне возможно, и заметил бы в Грише обновленном что-то необычное. Но Грише теперешнему сравнивать было гораздо труднее, ибо то, что он считал своим «я» до прискорбных событий, внешне вполне плавно перетекло в его настоящее «я». И никакой разницы между собой прежним и собой нынешним Гриша не видел. Но кто мог поручиться, что преступные злодеи не лишили Гришу способности правильно сравнивать и оценивать, не исказили, наконец, его память о себе? Заслуживала внимания и другая возможность: «Армия Спасения» вообще ничего не делала с Гришиной головой, ставя себе одну задачу: посеять в Грише сомнения, смутить неизвестностью – сделано что-нибудь или все осталось по-старому? А подобное сомнение само по себе может произвести в человеке разные сдвиги и в таком случае тоже является загадочным «чем-нибудь», которое с Гришей все-таки сделали.
Оставалась последняя надежда: следы тонкой операции на мозге скрыты Гришиной пышной шевелюрой. Он обрился наголо. Он достаточно поработал ножницами и безопасной бритвой, чтобы убедиться в целости и сохранности черепа – если не считать тех ранений, что он сам себе, брея голову впервые в жизни, нанес. С помощью бритвы электрической он избавился от последних уродливых островков щетины, залепленных подсыхающей мыльной пеной. Гриша долго морщился, шлифуя бугристую, изрезанную поверхность.
«Может быть, они подселили в меня личинку инопланетного монстра, – фантазировал Гриша. – Киборга. Зомби. Как в кино. И монстр разовьется не сразу, а постепенно. Может, он уже сейчас развивается, а я не чувствую. И мне придется обрастать в полнолуние шерстью, выть дурным голосом и кусать сограждан. А потом меня сразит знаменитый колдун. Но возможно и другое: например, каким-нибудь излучением они разрушили в моем мозгу неизвестные душевные структуры – центр совести, предположим. Или центр творчества. Вырезали фантазию, как в той книжке. Или что еще. Подобную процедуру они собираются проделать с каждым. Вмонтируют, допустим, центр беспрекословного повиновения. А потом захватят власть и будут управлять».
На раздумья такого содержания он пустил целый день. Гриша пытался рассуждать спокойно, рассуждать неистово, пробовал также прогнать всякие мысли и воспринять действительность интуитивно, пробовал заснуть, выпил две рюмки водки, занимался мастурбацией – все напрасно.
«Мне не с чем сравнить, – ужаснулся Гриша и провел дрожащим пальцем по безумному лицу. – Я не знаю, кто я».
Глубоким вечером, утеплив лысый череп огромной мохнатой шапкой, Гриша отправился за советом к Боре Лошакову, ныне – отцу Борису.
5
Пока он шел, разум его частично отключился, и повсеместная кутерьма атаковала подсознание. Гриша не видел, но глаза и мозг фиксировали и запоминали. Солдаты «Армии Спасения» шатались по улицам. Кое-где выросли схожие с погаными грибами палатки с уже какими-то новыми, незнакомыми деятелями внутри – явно не из Армии, но тоже переполненными мутным, неясным мессианством. Они одевались в длинные белые балахоны и сосредоточенно водили хороводы, твердя бессмысленные фразы. Тревога, страх настойчиво ломились в двери, но Гриша, зацикленный на словах «мне не с чем сравнить», повторял эти слова снова и снова, тупо, до исчезновения последних крупиц смысла.
Отец Борис был дома. Гриша Ф. застал его сидящим перед экраном телевизора. По экрану плыли одноклеточные сердца-рожицы. Передачу повторяли. Лицо у отца Бориса было каменное. Он смотрел передачу внимательно, как будто смирился и нес заслуженное наказание. Отец Борис приветствовал Гришу сдержанно, витая где-то далеко. Он на время задержал взгляд на бритой Гришиной голове, но комментировать увиденное не стал.
«Боря, мне поговорить нужно, – сказал Гриша. – Я решил сразу к тебе. Боюсь, что наука мне не поможет».
«Вероятно, твои чаяния напрасны, – отозвался отец Борис, не отрываясь от экрана. – С недавних пор во мне поселились сомнения. Похоже, я сделался профнепригодным».
«Может статься, это нормально для служителя культа, – возразил Гриша осторожно. – Хотя зачем я вообще что-то говорю? Мои слова, судя по всему, больше не имеют веса. Я начал сомневаться в своем праве высказываться о чем бы то ни было, потому что не знаю толком, кто именно это высказывает».
«Неужели? – вежливо сказал отец Борис. – Странно, но твои речи меня немного успокаивают. Если случившееся с тобой достаточно серьезно, мы забавным образом дополним друг друга».
…Когда Гриша, волнуясь, закончил свою повесть, отец Борис поинтересовался: «Как они выглядели?»
