В прихожей он, получив приглашение отведать десерт, отчаянно замахал руками. Скинул шлепанцы, нагнулся за ботинками… и в нос ему ударил жуткий запах. Ейвин сразу догадался, что пахнут именно его, а не чьи-то еще, ботинки. Это объяснялось очень просто: других ботинок под вешалкой не было. Ейвин явился первым, и единственные шлепанцы достались ему, а прочих пустили так, в чем пришли. Он взял двумя пальцами правый ботинок, осторожно перевернул, принюхался. Внешне все безупречно, правой ногой он ни на что не наступил. Обследовал левый: та же история. Пахло изнутри, теперь Ейвин знал это наверняка. Он медленно поднес ботинок поближе к лицу и практически полностью засунул в него свой нос; в эту секунду один из гостей, пошатываясь, возник на пороге. А Ейвин сидел на корточках и по-собачьи взирал на него снизу, в надетом на нос ботинке.
«Гей, смотрите, Ейвин ботинки нюхает!» – восторженно завопил бестактный хам.
Показались и другие лица.
Ейвин освободился от обуви и, жалко улыбаясь, пояснил: ищет монетку, которая куда-то закатилась.
«Нашли?»– спросил его насмешливо хозяин дома.
Тот отрицательно помотал головой. Катастрофа. Теперь пойдет молва, что он, Ейвин, втайне от окружающих наслаждается скверными запахами. Он нюхает не только ботинки, он погружает лицо в залежи грязного белья – нижнего и постельного, чужого и собственного. И, возбудившись, усугубляет загрязнение, но чуть-чуть, самую малость, одним-двумя миллилитрами добавки от себя, от души, от черной, оказывается, души…
Молча обувшись, он поклонился мычащему и хрипящему столу. Собрался было подать хозяину руку, но заметил, на счастье, что ладонь у него, у Ейвина, отвратительно влажная. И потому сделал этак игриво, по-клоунски – не то отдал честь, не то благословил, словно некий лидер, на великие подвиги. И ушел, недоумевая, откуда этот гнусный запах. Откуда пятно, что случилось со ртом? Перед отправкой в гости Ейвин сменил носки, он никогда не забывал менять носки, хотя, если уж оставаться честным до конца, ноги у него почти не потели, и подобная чистоплотность была, возможно, излишней. О марте Ейвин успел забыть – на время, потом он вспомнил и про март.
А март тем временем настойчиво звал обратить на себя внимание. Чалые, буланые, вороные иномарки норовили окатить прохожих лохов веером крошева из тающего льда и снега. Небо приблизилось к чердакам. Ветер лез прямо в кости, гнушаясь прочими тканями. Уборщица-невидимка, из нордических великанш, нацепила на швабру громадную серую тряпку и приступила к сизифову труду: мела, махала, терла и только разводила грязь.
«Собственно, приплывшие заботы – сущая чепуха. Брюки – в химчистку. Ботинки – на балкон, проветрить. Побольше мыла, побольше мяты. И вату в уши, чтобы не слышать сплетен. Ах, жаль, что нельзя глубже ушей, потому что мысли, мысли!.. Куда от них деться? Куплю плейер. Лай-лай, раздолбай – и никаких мыслей».
Ейвин выполнил все намеченное, только плейера не купил. Представил, как он, не первой молодости человек, начнет разъезжать в идиотских наушниках – что о нем скажут? Да впридачу неизбежная жвачка, куда ж без нее, если его дыхание воспринимается как тлетворное?
На службу отправился в новых ботинках и темном костюме, предварительно ощупав каждый доступный телесный дюйм – нет ли где беды? Пришел, поздоровался в отделе с коллегами, сел… Раздался ужасный звук! Кошмарный, непристойный, неприличный, вгоняющий в краску, изгоняющий из общества, затворяющий двери домов, порождающий гогот и клекот… Они сразу, гогот и клекот, разразились: оказалось, что над Ейвиным подшутили. Один из сослуживцев приобрел в похабном магазинчике известную подушку, на которую если сесть, то выйдет описанный звук – забавно! А Ейвин, сперва не разобрав, в чем дело, побагровел. Он вообразил, будто у него самопроизвольно расслабился соответствующий сфинктер, обычно строго контролируемый, и вот теперь… Ему объяснили, ему показали подушечку и, видя степень его огорчения, начали, чтобы утешить, по очереди усаживаться на нее сами; отдел наполнился пакостной псевдокишечной симфонией. Ейвин не утешился. Во-первых, изначально шутка адресовалась ему одному – неспроста. Его имя, когда по поводу симфонии возникнут законные вопросы у прочих сотрудников, будет названо первым, и от него же все как бы и пойдет – в конце концов договорятся до того, что сам он и принес подушечку, договорятся, что, быть может, подушечка-то тут и не при чем… И – главное – почему конкретно Ейвину приходится работать в коллективе, склонном к низкопробному юмору? Нет ли в этом специального умысла судьбы? Дескать, по Сеньке и шапка? Дескать, ну где ж тебе еще существовать с твоими-то данными? Опять же – с какими-такими данными? С какими?
