– Идемте, – сердито сказал он, избегая прямого ответа. – Честное слово, я ощущаю себя преступником! Ох! – вдруг ударил он по лбу. – Как я мог забыть – наркоз ведь дело нешуточное! Мне понадобятся сведения о вашем сердце, давлении… – он поперхнулся, увидев, как N. склоняется над пакетом и извлекает оттуда толстую медицинскую карту. Почему-то доктор знал, что все анализы свежие, сделаны накануне. Не обращая больше внимания на документы, он вышел в коридор. На ходу доктор щелкнул пальцами, предлагая N. поторопиться.
…N. шагнул в белоснежную комнату, любовно окинул взором строгий операционный стол. Во рту пересохло – рот словно готовился к агрессии, живя по своим нехитрым законам и не завися от воли хозяина.
* * *
Супруга N., дородная властная дама, присела на тахту, раскрыла записную книжку. Близилась торжественная дата: день их с N. серебряной свадьбы, нужно было всех обзвонить и пригласить – список насчитывал двадцать четыре персоны.
Госпожа N. сняла трубку, набрала первый номер. С минуту она слушала протяжные гудки, затем в раздражении отключилась. Та же история вышла со следующим номером, потом – с третьим, восьмым…
«Повымерли они все, что ли?» – подумала госпожа N. недоуменно. Ее чувства пришли в расстройство. Начиная закипать, она снова и снова крутила телефонный диск.
* * *
Стоматолог усиленно моргал, пот плавно тек ему в глаза. Доктор трудился на совесть, под пальцами похрустывало и похлюпывало.
N. лежал неподвижно. Наркоз оказался волшебной штукой – совершенно фантастические, неземные краски, захватывающие звездные дали, блаженство свободного парения. Собственный голос, звучавший со стороны, убаюкивал вкрадчивым счетом: …четырнадцать… девятнадцать… двадцать три… двадцать четыре…
N. снилось, что ему вырывают зубы.
Гадалка нагадала Ейвину, что у него все, в общем-то, сложится в жизни неплохо, когда бы не март. «Вот месяца марта – берегись» – так она его напутствовала, забирая денежку.
«Март?– внутренне удивился суеверный Ейвин. – Надо же, какая напасть».
И он стал вспоминать все прошлые марты, надеясь приплести к ним те немногие неприятности, что с ним, как и с каждым, случались. Но приурочить что бы то ни было именно к марту ему не удалось. Пару раз Ейвину почудилось, что он вышел на след, однако пристрастный анализ разрушал его построения.
А март был на носу. Ейвину пришло в голову, что он никогда не жаловал эту пору. Зима и так по сути своей дрянь, а тут еще тление этой дряни, сопливый лед, небесная манна, которой лучше бы не было… Разложение не то что умершего, но никогда не жившего. Вот апрель, а в особенности май – другое дело! Почки набухают, листья распускаются, цветут цветы.
Ейвин справился по календарю насчет числа, узнал, что нынче – февраля двадцать четвертое. «Пожалуй, – решил он, – стоит уладить все дела загодя. Чтобы не осталось ничего важного, ничего сомнительного, на чем можно поскользнуться». И он немедленно взялся за работу. Правда, улаживать было нечего. Дела служебные шли гладко, дела семейные – за отсутствием семьи – тоже. Квартира застрахована, она же – на сигнализации и за двумя железными дверями, есть и скромные сбережения. Друзья и знакомые? Симпатичные люди без камней за пазухой и ножей за поясом. Женщины? Иногда, без взаимных претензий. А! Вот! Здоровье!
Ейвин отправился в поликлинику, наплел с три короба насчет вымышленной поездки куда-то – дескать, нуждается в полном обследовании, которое и получил, и выяснил, что отклонений в нем не замечено. Не пошел к одному только психиатру: тот полез бы раскапывать старые комплексы, а Ейвин хорошо про них знал и без врача. Комплексы глухо бухтели, Ейвин, если они слишком уж наглели, орошал их грибным рациональным дождичком, и все становилось нормально.
Но все-таки кое-что он предпринял: всем подряд написал письма, застраховал, в дополнение к квартире, собственную жизнь, составил завещание, приобрел газовый пистолет, заглянул в церковь, где и покаялся. И образок купил, повесил на стену. На упаковках с пищевыми продуктами внимательно отслеживал дату изготовления и срок реализации. Перестал пользоваться легковым транспортом, полагая, что грузовой общественный – надежнее. И вообще ходил с опущенным взором, так как не мог исключить вредоносности постороннего глаза.
Надо же было такому случиться, что именно 1 марта его пригласили в гости. Ожидались только свои, посиделки предполагались безобидные – никаких кабаков и девок, избави Бог, культурно-разморенное едье и питье под забытых бардов. Суеверный Ейвин все же был не до такой степени труслив, чтобы отказаться. Не лежать же целый месяц пластом на кровати, глядя в потолок, который запросто может обрушиться. Он оделся почище и пошел, купил по дороге букетик каких-то цветочков – Ейвин не разбирался в растениях. Ему показалось, что красивые. И хозяйке показалось, что красивые: так она сказала. И убрала подальше: цветочки, выбранные Ейвиным, дарили одним покойникам.
