Я уже засыпал, когда легкий шорох заставил меня сесть. В кабинете было темно, но я не задергивал шторы, и многое оставалось видным в свете больничного фонаря. Шорох повторился – мне показалось, что кто-то царапает стену. Я пригляделся: что-то длинное, черное осторожно вылезало из дырки, оставленной нерадивым трудягой. Сердце прыгнуло, я похолодел. Не в силах подняться, я величайшим усилием воли вытянул шею и различил тонкий прутик, веточку, просунутую ко мне из соседней комнаты. Слегка поерзав, прутик робко продвинулся еще на пару сантиметров и остановился. Я ни за что на свете не прикоснулся бы к этой штуковине. Я молча ждал, но больше ничего не происходило. Я вжался в угол, натянув одеяло по горло – на взводе, в любую секунду готовый кричать и бежать куда попало. До меня вдруг дошло, что мне передают сообщение – посредством просовывания прутика в узенькое отверстие. Мой сосед испытывал желание что-то сказать мне, и не придумал ничего лучшего, потому что не мог. Его непостижимая логика находила подобные действия вполне естественными, более того – только так, и не иначе можно было выразить суть дела. В его представлении между содержанием и формой выражения не было никакого противоречия. Или там находился вовсе не он? Но кто же тогда? Я вцепился в одеяло еще крепче, не отводя взгляда от розетки. Я просидел так всю ночь, боясь шелохнуться и отчаянно прося у небес, чтобы до восхода солнца не привезли какого-нибудь окровавленного пьяного дегенерата и мне не пришлось к нему выходить. Я почему-то опасался, что прозектор караулит меня за дверью, а прутик удерживает кто-то второй, и лучше не выяснять, кто именно.
При первых признаках жизни – звяканьи ведер в коридоре, хлопаньи дверьми и шуме мотора – я опрометью вылетел из кабинета, одевшись кое-как. Час был ранний, и мне пришлось без дела слоняться по этажам, изображая занятость. Когда больница наполнилась людьми и ожила бесповоротно, я вернулся и увидел, что прутик исчез. За стеной царила тишина – было ясно, что там никого нет.
Не слишком богатый, в дальнейшем я все-таки пересел на поезд и больше не садился в катафалк. Отказ от дежурств нанес моему кошельку еще одну брешь, и мне волей-неволей пришлось умерить кое-какие аппетиты.
1
Братья Шубины, снимавшие квартиру в Свечном переулке, кляли разлучницу-судьбу. Не прекращая брани ни на секунду, они суетились, набивая шмотьем походный чемоданишко Ивана. Иван, младший, только мешал. Руки его тряслись, когда он, забывая о сидящей во рту сигарете, лез в пачку за новой. У пачки был истерзанный вид, и Иван, глядя на нее, думал: «Надо же! Вещь, похоже, и та чувствует! Знала ли она утром, когда ее покупали в ларьке на углу, в какие края ей придется отправиться вслед за хозяином и в какой безвестной помойке выпадет закончить свой путь».
– Хорош мельтешить, отвали! – Тихон, старший брат, уцепил Ивана за рубаху и вытолкал в прихожую. – Сам виноват, козел дурной! Это ж кому рассказать! Поперся по звонку, не по повестке, да еще первым явился, очередь застолбил! Ты, небось, думал, что орден тебе дадут? Это точно, дадут. Медаль. «Пидор Союзного значения».
– Да что уж теперь! – плачуще взорвался изнемогший Иван. Он теперь сидел на табурете верхом и выражением лица предвосхищал потерю крова, землетрясение и гибель вот-вот без отпущения грехов.
– Теперь-то, конечно, что уж! – согласился Тихон и огляделся, мучительно соображая, что бы еще такое позарез нужное втиснуть в обшарпанный, древний, но магически бездонный чемодан. – А главное – своего ты добился! Будет тебе медаль, – Тихон, казалось, обращался к себе самому. – «За отвагу при получении очередной палки».
– Рожу начищу, сука, – сказал Иван.
– Да -а? – не слушая его, рассеянно отозвался Тихон. – Лучше скажи, куда бритву засунул?
– В тумбочке она, – и Иван тяжело вздохнул. Потом неуверенно молвил: – Три месяца не срок. Семечки. И не в казарме. Офицер не рекрут. Люди в лагере по четвертаку мотали – и ничего.
– Угу, – кивнул Тихон. – Все верно. А с этим что прикажешь делать? – вдруг заорал он и обвел рукой комнату, заставленную радиотехникой. Братья зарабатывали на жизнь мелким ремонтом, и трехмесячное отсутствие Ивана грозило нанести бюджету урон.
– Дело-то не в этом, сам знаешь, – выговорил Иван с трудом.
Тихон тут же сник и тяжело опустился на стул.
– Не в этом, точно, – он снял со стола початую бутыль вермута, отхлебнул. – Но как же, как же!!! – возопил он, вскидывая руки и призывая потолок в свидетели Иванова идиотизма.
Накануне, когда братья шумно пропивали последний гонорар, Ивана пригласили к телефону, и из трубки ему предложили заглянуть утречком к военкому. Иван с пьяных глаз пообещал прийти. Утром он тоже неважно соображал, и пошел куда звали, сам не зная зачем. А там уже потирали ручки.
Любая форма лишения свободы пугала вольнолюбивых братьев сколько они себя помнили. До сих пор с помощью мелких ухищрений им удавалось жить в относительном покое. Но, видно, не один Господь является аки тать в нощи.
