– Тиш! – укоризненно сказал Иван. – Мы ведь договорились: телеграмму я послал с вокзала, по пьяни, ничего не помню, мог отбить в ней все, что угодно, почтовые козлы о ней забыли, послали на другой день, но слово даю – этого письма я не писал.
– Конечно, – согласился Тихон. – Я его написал. Я написал его, и еще десяток, и положил в конверты, а потом, хрюкая от восторга, оставил своим однополчанам-алконавтам. И наказал отсылать свою пачкотню аккуратно с целью обрадовать меня кретиническим парадоксом.
Высказав все это, Тихон, негодующим видом давая понять, что тема закрыта, безжалостным рывком сорвал с магнитофона панель и начал что-то нашаривать в прохладных стальных недрах. Иван приблизился, отпихнул развалину ногой и опустился рядом с братом на корточки. С обманчивым спокойствием он произнес:
– Братуля, клянусь всем святым – письмо написал не я.
И, не выдерживая взгляда Тихона, вспылил и закричал:
– Ну, не я же, не я, не я!!!
5
Из письма от 22 июня 198…
«Здорово, братан!
Ты, конечно, редкая гнида, до сих пор от тебя нет ответа. Приеду – вломлю. Но не слишком больно, потому что спасибо за деньги.
Новости мои и новостями-то не назовешь. Расскажу про нашу компанию. Она подобралась стандартная. Один зовется Пал Палычем, а свой Пал Палыч непременно сыщется в любом разношерстном обществе. Он совсем без мозгов, жизнерадостный, мускулистый – из той породы, что огорченно вскидывает брови, разбив елочный шар у трехлетнего киндера, а через секунду самозабвенно гогочет. Другой – с голосом кастрата, явно трахнутый по голове, не жрет мяса и все время дергается, словно паяц. {Впрочем, мяса здесь никто не видит}. А третий – совсем пожилой наружности, носит окладистую бороду с проседью. Когда он примерял китель – вылитый царский полковник, и кабы не его слабость чесать яйца да расхаживать в полосатых подштанниках, был бы мировой мужик.
Со жратвой напряженно. То, что дают, плохо сказывается на пищеварении. Пал Палыч и так страдает запором, а тут совсем измучился. По утрам, выходя из сортира после часовой отсидки, он бросает прощальный взгляд на высиженную кроху, комментируя бодро: «И то хлеб».
У нас жара, а я как-то ухитрился обрасти шмотками и разной мелочью, так что куртку свою высылаю, чтоб не болталась…»
6
– Он пишет про деньги, – сказал Тихон. – Я никаких денег не посылал.
– Я послал, – Иван сидел отвернувшись и покачивал ногой. – Семьдесят рублей.
– Где взял? – зачем-то спросил Тихон.
– Дрон приносил за «Орбиту». Помнишь?
Воцарилось молчание. Был полдень. Белое до бесплотности солнце окрасило все, что виднелось за окном, в жаркие бледно-серые тона. Из двора доносилось грамотное сквернословие детворы. Шлепал о стену резиновый мяч.
– Кто распакует? – нарушил, наконец, тишину Тихон.
– Я не буду, – ответил Иван.
Тут же оба, словно по команде, развернулись лицами к пакету с грубой сургучевой бляхой на подпоясанном боку. Пакет мирно покоился на диване, и прикасаться к нему не хотелось.
Тихон вздохнул, взял ножницы, почему-то прищурился на них. Лезвия были облеплены черными волосками.
Хрупнула веревка, хрустнула нехотя оберточная бумага.
Куртка, содержавшаяся в пакете, оказалась вывернутой наизнанку, и оттого вид ее был непривычен. В первое мгновение братья испытали чувство облегчения, узрев лоснящуюся серую подкладку вместо ожидаемой черной кожи, но выглянувший из складок кусок рукава свел их надежды на нет. Вскоре они молча созерцали истертую одежу – точную копию той, что висела на гвозде в прихожей.
Иван пошарил в тумбочке, извлек письма – их было пять или шесть – и разложил на столе. Подумав, окликнул Тихона:
– Ты не считаешь, что надо ответить ему?
Тихон ничего не сказал, вышел в прихожую и скоро вернулся с курткой-двойником. Он положил ее рядом с полученной, разыскал лупу и начал пристально всматриваться в каждый квадратный кожаный миллиметр, не пропуская ни одной потертости. Наконец, переведя дыхание, он выпрямился.
– Все же не абсолютная копия, – констатировал он с сомнением. – Есть небольшая, но все же разница.
– В дороге помялась, – утешил Иван и брызнул смешком.
– Не смешно, – дрогнувшим голосом сказал Тихон. – Уже не смешно, понимаешь? – И схватил Ивана за ворот, дернул. Пуговица отлетела, открылась розовая безволосая кожа. – Ну признайся, черт тебя подери, ведь у тебя их было две? Ведь ты попросту зажал бабки, купил две куртки, мне не сказал – так? И вторая висела у твоей бабы? А ты, едва приехал, отослал ее… своему Пал Палычу, а он ее – обратно, сюда, с письмецом? А? Ведь так было дело?
– Да пусти ты, козлина, смотри внимательней! – раскрасневшийся Иван высвободился, вывернул обе куртки и сунул под нос брату на двух кулаках. – Убедись! Здесь! И вот здесь!
Тихон знал, что смотреть не обязательно. Но, полуприкрыв веки, он все-таки послушно уставился на два совершенно одинаковых чернильных пятна в уголках внутренних карманов.
– Это от ручки! Ручка у меня текла! – Иван швырнул куртки на колени Тихону и сгреб в кулак волосы. – Странно, – проговорил он. – По всему похоже, что пора рехнуться. Эй! Что ты делаешь?
