Она сказала, что я на ее памяти первая потребительница, полностью сделавшая правку лица под широко известную фабрикантку-прислугу. В более низких слоях, пояснила она, мое модное притязание могли бы счесть слишком смелым или даже противоречащим слою, но она считала его гениальным. Она спросила, не хочу ли я стать моделью для «вызывающе шикарного 3-мерного журнала». Платить, заверила она, мне будут воистину запредельно: друзья моего приятеля станут пресмыкаться от ревнивой зависти. А нам, женщинам, добавила она, ревность в наших мужчинах столь же приятна, как доллары в Душе.
Я отказалась от предложения, поблагодарив ее и добавив, что у фабриканток не бывает приятелей. Женщина из масс-медиа притворно рассмеялась моей мнимой шутке и исследовала каждую черточку моего лица. Она умоляла сказать ей, какой лицеправ занимался мною.
– Я просто обязана встретиться с этим мастером. Такой миниатюрист!
После маточной цистерны и ориентации, сказала я, всю свою жизнь я провела за прилавком у Папы Сона, так что никогда не встречалась со своим лицеправом.
На этот раз смех исследовательницы мод был шутовским, но раздраженным.
Она дала мне свою карточку и настойчиво просила меня передумать, предостерегая, что такие возможности, которые предлагает мне она, не открываются десять дней в неделю.
Когда такси подвозило меня к Единодушию, Хэ-Чжу Им попросил меня называть его впредь только по имени. Мол, не надо этого «Мистер Им» – а то он чувствует себя словно на семинаре. Под конец он спросил, буду ли я свободна в следующий девятый день.
Я сказала, что не хочу, чтобы он тратил свое драгоценное время, выполняя профессорские поручения, но Хэ-Чжу настаивал, уверяя, что ему очень хорошо в моем обществе. Тогда я приняла его приглашение.
Да, в какой-то мере. Она помогла мне понять, что твое окружение является ключом к твоей личности, но то мое окружение, которое я знала у Папы Сона, было ключом потерянным. Я обнаружила, что хочу снова посетить свою прежнюю ресторацию под площадью Чёнмё-Плаза. Я не могла бы до конца объяснить почему, но импульс может быть одновременно и смутно осознаваемым, и сильным.
Я и не утверждаю, что это было разумно, говорю лишь, что мне это было необходимо. Хэ-Чжу десятью днями позже тоже засомневался, тревожась, как бы случайно «не откопать то, что давно погребено».
Я ответила, что погребла слишком много самой себя, так что аспирант согласился сопровождать меня, при условии что я переоденусь потребительницей. Вечером следующего девятого дня он показал мне, как закручивать волосы и пользоваться косметикой. Шелковый шейный платок скрыл мой ошейник, а в лифте, спускавшемся к такси, он покрыл мне лицо черными жадеитовыми тенями.
Оживленным вечером четвертого месяца площадь Чёнмё-Плаза не была тем замусоренным ветровым тоннелем, какой помнилась мне со дня моего освобождения: нет, это был бурлящий калейдоскоп РекЛ, потребителей, чиновных и попсонгов. Монументальная статуя Возлюбленного Председателя взирала на свой роящийся народ с выражением мудрым и милостивым. Арки Папы Сона тянулись с самого южного края площади и сходились в фокус. Хэ-Чжу взял меня за руку и напомнил, что мы в любой момент можем повернуть обратно. Когда мы встали в очередь к лифту, он надел мне на палец Душевное кольцо.
Думаю, ради удачи: у Хэ-Чжу была суеверная жилка. Войдя в лифт, мы оказались в ужасной давке. Когда я поднималась в нем с мистером Чаном, все было совсем по-другому! Неожиданно двери раскрылись, и толпа голодных потребителей увлекла меня в ресторацию. Меня толкали со всех сторон, а я стояла, поражаясь, насколько обманчивыми были мои воспоминания об этом заведении.
Некогда просторный купол оказался таким убогим. Его великолепные красные и желтые краски выглядели такими мертвыми и пошлыми. Мне помнился здоровый и чистый воздух: теперь из-за его жирного зловония у меня перехватывало дыхание. После тишины на Тэмосане шум, царивший в ресторации, был подобен нескончаемой перестрелке. Папа Сон стоял на Своем Постаменте, приветствуя нас. Я пыталась сглотнуть, но у меня пересохло в горле: конечно же, мой Логоман осудит свою блудную дочь?
Нет. Он поморгал на нас, дернул самого себя кверху за шнурки собственных найков, чихнул, ахнул – и погрузился в Свой Постамент. Дети визгливо рассмеялись. Я поняла, что Папа Сон был всего лишь игрой света. Как могла пустопорожняя голограмма когда-то внушать мне священный ужас?
