– Надеюсь, где-то вы их держите, дедуля.
– Наличными.
– Никаких кредиток. Никаких чеков.
– Никаких обещаний. Никаких отсрочек.
– Старыми добрыми деньгами. Коробка из-под обуви вполне пойдет.
– Джентльмены, я счастлив выплатить оговоренную компенсацию, но закон…
Джарвис свистнул сквозь зубы.
– Поможет ли закон такому старику, как вы, Тимоти, подняться после множественных переломов позвоночника?
Эдди:
– В таком возрасте людишки не поднимаются. Они рассыпаются как труха.
Я боролся изо всех сил, но мой сфинктер больше мне не принадлежал, и разразилась канонада. Позабавило это их или сделало снисходительными, но унизительное мое поражение мучители восприняли сочувственно. Кто-то из них дернул цепочку смыва.
– Завтра в три.
«Кавендиш-Редукс» отошел на второй план. Громилы направились на выход, переступая через мою поверженную дверь. Эдди обернулся для последнего слова:
– В книге Дермота есть один чудный маленький абзац. О должниках-неплательщиках.
Любопытного читателя я отсылаю к странице 244 «Удара кастетом», который можно купить в ближайшем книжном магазине. На полный желудок читать не рекомендуется.
За окнами моего офиса на Хеймаркете крались и мчались такси, а внутри, в заповедном моем убежище, миссис Лэтем, позвякивая сережками а-ля Нефертити (мой подарок по случаю десятилетия работы в «Издательстве Кавендиша», я нашел их в скидочной корзине магазина сувениров при Британском музее), трясла головой – нет, нет, нет.
– А я говорю вам, мистер Кавендиш, что не могу найти вам пятидесяти тысяч фунтов к трем часам пополудни. Я и пяти тысяч не могу найти. Все до пенни, что было выручено «Ударом», уже перечислено в уплату давних долгов.
– А
– С получением по счетам у меня всегда все в порядке, разве не так, мистер Кавендиш?
Отчаяние заставляет меня пресмыкаться.
– Сейчас эпоха свободного кредита!
– Сейчас эпоха кредитных ограничений, мистер Кавендиш.
Я удалился к себе в кабинет, налил виски и запил им пару сердечных таблеток, прежде чем повторить на старинном своем глобусе последнее путешествие капитана Кука{88}. Миссис Лэтем принесла почту и удалилась, не сказав ни слова. Счета, рекламная макулатура и бандероль, адресованная «Для передачи прозорливому редактору „Удара кастетом“», внутри которой обнаружилась рукопись, озаглавленная «Периоды полураспада» – паршивое название для беллетристики, – с подзаголовком «Первое расследование Луизы Рей». Еще никудышнее. Дама-автор, сомнительно именуемая Хилари В. Хаш, начала свое сопроводительное письмо со следующего: «Когда мне было девять лет, мама взяла меня с собой в Лурд, где мы помолились о моем избавлении от энуреза{89}. Вообразите себе мое изумление, когда той ночью мне явилась не святая Бернадетта, но Ален-Фурнье»{90}.
Явно сбрендила. Я бросил письмо на поднос «Срочно» и включил свой мощный новый компьютер с невесть сколькими гигабайтами памяти, чтобы поиграть в «Сапера». Дважды взорвался и позвонил в «Сотби», чтобы предложить для аукциона личный письменный стол Чарльза Диккенса, оригинальный и аутентичный, по стартовой цене в шестьдесят тысяч. Очаровательная оценщица по имени Кирпал Сингх выразила мне сочувствие – письменный стол романиста давно уже числится за домом-музеем Диккенса – и понадеялась, что меня не обобрали чересчур уж болезненно. Должен признаться, я плохо теперь помню все свои хитроумные замыслы. Потом я позвонил Элиоту Маккласки и спросил, как поживают его замечательные детки.
– Превосходно, благодарю вас.
Он спросил, как продвигается мой замечательный бизнес. Я попросил о займе в восемьдесят тысяч фунтов. Он начал с глубокомысленного «Право же…». Я снизил потолок до шестидесяти. Элиот указал, что мои кредитные поступления, связанные с производительностью, все еще ограничены двенадцатимесячным горизонтом, прежде чем изменение их размеров станет осуществимым. О, я скучаю по тем дням, когда все они хохотали как гиены, посылали тебя к черту и бросали трубку. Я проследил по своему глобусу путешествие Магеллана{91}, тоскуя по такому веку, когда новое начало отстояло не дальше чем очередной парусник, покидающий Дептфорд. Поскольку вся моя гордость уже висела клочьями, я позвонил мадам X. У той была пора послеполуденного накачивания виски. Я объяснил всю серьезность моего положения. Она захохотала как гиена, послала меня к черту и бросила трубку. Я продолжал вертеть глобус. Все вертел и вертел глобус.
Когда я ступил за порог своего кабинета, миссис Лэтем выкатила на меня глаза, как коршун, увидевший кролика.
– Нет, только не к ростовщикам, мистер Кавендиш. Дело просто того не стоит.
– Не бойтесь, миссис Лэтем, я всего лишь собираюсь навестить единственного человека в этом мире, который верит мне, будь то вёдро или ненастье.
«Голос крови не заглушить», – напомнил я своему отражению в лифте, прежде чем наколоть ладонь на спицу своего складного зонтика.
– О люциферовы яйца, только не ты. Слушай, давай-ка просто исчезни и оставь нас в покое.
