– Нет, тот чертов знак указывает именно на ваше окно! Я отстоял в очереди двадцать минут!
Она впервые глянула на меня с интересом.
– Хотите, чтобы я для вас изменила правила?
От гнева Тимоти Кавендиш заискрил, словно вилки в микроволновке.
– Я хочу, чтобы вы поскорее эволюционировали в разумное существо и продали мне билет в Эд.
– Я не терплю, когда ко мне обращаются в таком тоне.
– Я – чертов клиент! Это я не потерплю такого обращения! Позовите своего главного!
– Я сама себе главная.
Ворча проклятие из какой-то исландской саги, я вернул себе место во главе очереди.
– Э! – возопил некий панкер, чья прическа выглядела так, словно из черепа у него торчали гвозди. – Здесь же гребаная очередь!
Никогда не извиняйтесь, советует Ллойд Джордж{93}. Скажите это снова, только еще грубее.
– Знаю, что здесь «гребаная» очередь! Один раз я уже в ней отстоял и не собираюсь стоять снова только потому, что эта Нина Симон{94} не продает мне чертов билет!
Подбежал цветной йети в нелепо сидящей на нем форме.
– Что за шум?
– Этот старик полагает, что его необъятный живот дает ему право лезть без очереди, – сказал скинхед, – и отпускать грязные расистские замечания в адрес вот этой дамы афрокарибского происхождения в окне предварительной продажи билетов.
Я не мог поверить своим ушам.
– Слушайте, приятель, – обратился ко мне йети со снисходительностью, приберегаемой для калек и престарелых, – в нашей стране очереди существуют для того, чтобы все было по справедливости, ясно? А если вам это не нравится, вам следует вернуться туда, откуда вы явились, поняли?
– Я что, похож на чертова египтянина? Похож? Я знаю, что здесь очередь! Откуда? Потому что я в ней отстоял, так что…
– Этот джентльмен заявляет, что вы не стояли.
– Вот он? А он по-прежнему будет «джентльменом», когда станет корябать «Приют для попрошаек» на том доме, где вам выделили квартиру?
Его глазные яблоки так и выкатились, вполне серьезно.
– Транспортная комиссия может вас отсюда вытолкать, или же становитесь в эту очередь, как член цивилизованного общества. По мне, хорошо и то и другое. А вот когда лезут без очереди, это не по мне.
– Но если я буду стоять в ней снова, то опоздаю на свой поезд!
– Совершенно, – провозгласил он, – поделом!
Я воззвал к тем, кто стоял позади этого двойника Сида Роттена{95}. Может быть, они видели меня в очереди, может быть, нет, но все избегали взглянуть мне в глаза. Англия пошла к чертям, да-да, к чертям, к собачьим чертям.
Прошло больше часа, прежде чем Лондон сдвинулся к югу, забирая с собой Проклятие Братьев Хоггинс. Грязный поезд забили пассажиры из пригородов, эти несчастные души, дважды в день участвующие в лотерее обветшалых железных дорог Британии. Самолеты, ожидая разрешения на посадку, кружили над Хитроу так же плотно, как летом комары над лужей. Слишком много гноя в этом чертовом городе.
И все же. Путешествие началось, я испытывал возбуждение и позволил себе забыть об осторожности. В книге, которую я когда-то издал и которая называлась «Правдивые воспоминания магистрата северных территорий», утверждается, что в голубизне тихоокеанских вод жертвам акул является притупляющее видение, будто они ускользнули и вся опасность миновала, как раз в тот момент, когда они перемалываются в раструбе, полном зубов. Я, Тимоти Кавендиш, был тем пловцом, наблюдавшим, как Лондон укатывает прочь, – да, Лондон, ты не город, но лукавый телеведущий в парике, ты и твои многоквартирные дома, населенные сомалийцами; виадуки Кингдома Брюнеля{96}; твои потоки лиц без постоянной работы; твои залежи облепленных сажей кирпичей и замызганных грязью костей докторов Ди, Криппена{97} и проч.; твои душные стеклянные офисы, где цветы юности, ожесточаясь, превращаются в престарелые кактусы, подобно моему скупердяю-братцу.
