Также поразительно было то, что он отвлекся от исследований и работы на достаточно долгий срок, чтобы заметить Миллу на одной убийственно скучной вечеринке, которую устраивали его родители. Но, однажды увидев, Дэвид больше не мог выкинуть ее из головы. Не то чтобы Милла была сногсшибательной красавицей, скорее ее можно было назвать привлекательной. Но было что-то особенное, в правильных, чистых чертах ее лица, в том, как она ходила, – почти скользящий шаг, который заставлял думать, касается ли она земли, все это держало Дэвида в постоянном напряжении. Чем больше он узнавал Миллу, тем больше она очаровывала его. Он узнал, что ее любимый цвет зеленый, что она не любит пепперони в пицце, что с удовольствием смотрит боевики, и зевает, слава Богу, от перспективы просмотра мыльной оперы, что удивительно, потому что Милла была весьма женственной. Она объясняла это тем, что ей и так хорошо знакомы женские мечты, так зачем тратить время на просмотр этого? По большей части в таких фильмах нет ничего нового.
Старое очарование, одержимость медициной осталось, но теперь сравнялось с чем-то равным очарованию. Он никогда не предполагал, что беременность, рождение и быстрое развитие младенца могут быть столь захватывающими. Дэвид выбрал профессию хирурга из-за ее сложности, это был своеобразный вызов самому себе, своим способностям. Акушерство, в сравнении с хирургией, казалось чем-то похожим на наблюдение за ростом травы.
- Дэвид. - Голос Сюзанны был хриплый и резкий. – Это… Милла.
Милла была совершенно очарована сыном, от крошечных ногтей до сладких ямочек на пухлом тельце. Она могла сидеть и наблюдать за ним целый день... если бы не куча дел, которые нужно переделать.
Сюзанна чертовски постаралась, чтобы он понял, насколько усталой бывает новоиспеченная мамочка, особенно если она кормит грудью.
- Помогите! – Кричала Милла, пытаясь забрать Джастина, но все, казалось, бежали от нее, а не к ней. Один из напавших снова попытался оттолкнуть ее, его рука оказалась на лице Миллы. Она укусила его, погружая зубы в его руку, впиваясь изо всех сил, пока не почувствовала кровь во рту, и он завопил в боли. Она вцепилась ему в глаза, впиваясь в них ногтями. Его вопли перешли в потрясенные всхлипы, и руки, державшие Джастина, ослабили хватку. Отчаянно, она вырвала из его рук сына, и прижала к себе, на один короткий миг поверив, что все позади. Но тут второй мужчина оказался сзади, и Милла замерла, парализованная обжигающей болью в спине. Ее тело билось в конвульсиях, она упала на землю, ее пальцы беспомощно царапали гравий. С ребенком, зажатым под мышкой, словно футбольный мяч, эти двое уже были далеко, один прижимал окровавленную руку к лицу и сыпал проклятьями. Милла лежала, растянувшись в грязи, пытаясь побороть боль и слабость, охватившие ее тело, боролась с неровным дыханием, стараясь закричать. Ее легкие, казалось, не могли больше втягивать воздух. Она попыталась встать – но тело не подчинялось ей. Черная завеса начала заволакивать ее сознание, и ей удалось лишь несколько раз простонать:
Милла заснула во время кормления ребенка. Дэвид Бун стоял над женой и сыном, наблюдая за ними, и осознавая, что глупо улыбается. Его жена. Его ребенок.
Прерванная в середине зевка, Милла взглянула на него.
– А это мысль, – она поймала его руку и вернула ее на грудь снова, потирая сосок его пальцами. – Это было больше шести недель назад. Мы не должны жать официального разрешения Сюзанны.
Он теряет ее, подумал Дэвид. Милла умрет на его глазах, если он не выйдет из шока, и не начнет действовать. Судя по положению раны, вероятно, повреждена левая почка, и Бог знает, какой еще нанесен ущерб. Она истекала кровью; у неё осталось всего несколько минут до того, как наступит клиническая смерть.
Через полтора часа у него была назначена операция. Времени осталось только на то, чтобы добраться до клиники и переодеться. Не то, чтобы ему нужно было больше, чем десять секунд, чтобы получить разрядку, но Милла определенно заслуживала большего.
Поразительно.
Это была гонка, дикая и беспощадная. Если он допустит хоть одну ошибку, промедление, сомнение или даже дрожь в руках, то проиграет и потеряет Миллу. Это не была хирургия, к которой он был приучен: это была военно-полевая хирургия, быстрая и зверская, ее жизнь, зависела от каждого решения, действия, от доли секунды. В то время как они вливали всю имеющуюся кровь в нее, Дэвид боролся, чтобы не дать ей столь же быстро покинуть тело Миллы. Мгновение за мгновением он останавливал кровотечение, находил каждый разорванный сосуд, и постепенно начал выигрывать гонку. Он не знал, как долго это продолжалось; он никогда не спросит, никогда не узнает. Как долго, не имело значения. Все, что имело значение, победа, потому что альтернатива была ужаснее, чем он смог бы перенести.
– Собираешься наставить на меня скальпель и заставить устроить стриптиз? – спросил Дэвид, ухмыляясь.
Шок на мгновение оглушил Дэвида, потом комната опять наполнилась звуками.
