— В приюте, когда пришел Дамблдор и сказал, что я волшебник, я, не специально, конечно… — Тут он запнулся. — Я подумал, что, возможно, наконец-то кто-то оценит меня по достоинству. Мои умения и старания. Ну, знаете, я так думал не потому, что верю в людей. Просто он был таким же, как и я — волшебником. Он-то должен был меня понять? Ведь правда?
Том склонил голову вбок, но Франческа сидела вне его видимости. Гермиона подумала, что так, конечно же, проще.
Франческа ничего не ответила. Гермиона чувствовала что-то похожее еще там, в своем детстве.
— Он всегда относился ко мне предвзято. Я иногда думал, почему так? Чем люди заслуживают чужое презрение? Мне было, черт возьми, одиннадцать, и если я воровал или… то у меня не было выбора! Конечно, можно сказать, что выбор был всегда, но уже тогда хотел… быть чем-то большим.
Последние его слова прозвучали едва слышно, а сам Том поежился и прикрыл глаза, будто сболтнул лишнего.
— Чем-то большим?
— Ну да. — Том снова повел ладонью в воздухе. — Старше, быстрее, сильнее. Опаснее. Чтобы меня боялись так сильно — как, я не знаю, Господа Бога. — На какое-то время он замолчал, а потом заучено процитировал: «Вот Я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь».
— А ты бы хотел быть подобным Богу?
Кажется, вопрос застал Тома врасплох. Он поднялся на локтях и, хмыкнув, сказал:
— Бог безразличен, безучастен, он никогда не помогает, если его просишь. Я не верю в него.
— Тогда во что же ты веришь, Том?
— Раньше я верил в себя, — ответил он. — Потому что я, в отличие от Господа, всегда был надежным. Если я чего-то хотел — то всегда получал, а не распылялся на глупые молитвы на ночь.
Когда Том говорил о Боге, то его лицо со стороны казалось безучастным, почти что безразличным. Гермиона вздохнула: она понимала его, потому что всю сознательную жизнь привыкла полагаться на себя. Но, в отличии от того же Тома, у нее был выбор.
Ей было горько смотреть, как настолько умный человек изо дня в день ругал себя, но, возможно, этому была какая-то причина. Гермиона просто не могла ее понять.
— А почему большее — это сила?
— А что же еще? — переспросил Том. — Если ты силен, то добьешься успеха и получишь все, чего заслуживаешь.
В его голосе было много уверенности.
— Что в твоем понимании сила?
Том громко сглотнул. Ветер ударился в окно, и он поежился.
— Сила — это возможность дать отпор, наверно, — медленно сказал он. — И, я думаю, умение вынести все испытания достойно. Быть лучше других. Я был лучшим на курсе, учился на отлично, стал старше, сильнее, быстрее, а Дамблдор все равно не оценил меня.
— Ты считаешь, что он должен был вести себя по-другому?
— Нет, — вдруг просто ответил Том. — Теперь-то я его отлично понимаю. Я отборное дерьмо, а он заметил это куда раньше. Я всегда был слишком уверенным, а оказалось, что не лучше других. Даже хуже.
— Почему?
Том раздраженно фыркнул. Солнечные лучи тянулись сквозь высокие окна и ложились на его плечах и шее яркими полосами. Гермионе было почему-то непривычно видеть рядом с ним столько света.
— Вчера с полки упала книга, а я заплакал. Это ненормально. Это же ненормально, — снова повторил он. — Плакать, когда что-то подает.
Гермиона подумала, что его голос дрожал так же, как дрожали ставни от ветра.
— Раньше я не плакал. Вообще никогда. А Дамблдор — он, думаю, понимал, что я ужасный человек. Я много вру.
— Как думаешь, почему так происходит? — спросила Франческа и глянула на часы. До конца сеанса оставалось десять минут.
— Это же логично, — совсем устало сказал Том. — Никто не в состоянии принять мою правду.
Он помолчал какое-то время, а потом выпалил:
— Я опять солгал. Тогда я хотел, чтобы он вел себя по-другому. Дамблдор великий волшебник, и я надеялся, что он хоть немного, но… Поймет меня? Будет признавать меня так же, как меня признавали другие профессора, да. Тогда я был разочарован почти так же. И я немножко надеялся. Едва ли верил, конечно.
Потом, когда они вышли из Министерства через старый торговый центр, Том замер на улице и задрал голову к небу. Гермиона стояла рядом и хотела что-то сказать — слова все никак не формировались в мысли.
— Небо такое чистое. Хотел бы я, чтобы оно всегда было таким. Одинаковым.
— Это тебя успокаивает? — спросила Гермиона, рассматривая свою обувь вместо неба.
— Да, — удивленно ответил Том, словно понял это мгновение назад. — Успокаивает.
***
Рон тронул ее за плечо. Ей не нравилась запертая дверь в комнату Тома, но и открывать ее не хотелось. В груди стянулся плотный морской узел, который не давал коснуться ладонью дверной ручки.
За нее это сделал Рон. Прошел размашистым шагом, тут же сливаясь с общим мраком. Было слишком душно, затхло. Темно до дрожи, как будто весь свет в комнате выкачали. Гермиона сцепила руки за спиной и неосознанно начала раскачиваться на пятках, не зная, куда себя деть.
Она дернула шторы в стороны. Том лежал на кровати в одежде — в той одежде, что надевал вчера на прием к психотерапевту. Ей хотелось подойти к нему, но одновременно с этим — остаться на месте.
