Тремя днями спустя она сидела на ступеньках перед своим домом и наблюдала, как чья-то собака играла с солнечными лучиками на тротуаре. Уже тусклая трава на солнце казалась ярче, чем была на самом деле, и Гермиона задумалась о разнице оттенков зеленого.
— Ты чего тут?.. — спросил Том, когда чуть не споткнулся о нее на пороге. — Ты не устала?
Гермиона обернулась на него и замерла, обдумывая вопрос. Было приятно, что он спросил, но она не собиралась отвечать правду.
— Все в порядке. Ты готов?
— Ага.
К Министерству они шли через такой привычный парк, минуя прохожих, и Гермиона старалась идти как можно быстрее. Том время от времени бросал на нее такие потерянные и печальные взгляды, что она все же спросила, попытавшись придать голосу больше мягкости:
— А как ты?
Осеннее солнце светило прямо в глаза, и она подняла ладонь над головой. Том посмотрел на нее очень внимательно, а потом нахмурил черные брови.
— Знаешь, сначала я думаю, что намного лучше, а потом что-то происходит — какая-то мелочь, — и мне снова так же тошно, как и раньше.
Она поняла, о чем он говорил: возможно, дело было в ее ответе или слишком солнечной погоде.
— Если это лучше у тебя уже появляется, то, я думаю, это хорошо.
Он качнул головой.
— Да, наверно.
Больше они не говорили — у двери кабинета Франчески Том только кивнул и, совсем не остановившись, как иногда делал, повернул ручку. Она почти что рухнула в кресло и, наклонив голову, заметила, что Том в свое кресло рухнул так же.
— Мне вот интересно: я просто выбрал не тот способ или оказался не в том месте и не в то время? — сразу спросил он и, подавшись вперед, подпер голову рукой.
— Что ты имеешь в виду?
— Крестражи, — почти что выплюнул Том. — Я знал, что это очень темная магия, но тогда не видел принципиальной разницы в методе достижения цели. Вы понимаете, о чем я? И я вот подумал: а что, если бы я выбрал другой способ?
— Почему ты решил вернуться к этому вопросу?
— Просто мысли, например: мне бы тогда не пришлось торчать здесь и собирать себя по кусочкам. Или, может, тогда бы делал другие действия по достижению своей цели.
Франческа сняла очки и сжала пальцами переносицу. Гермиона против воли поджала губы: эти его слова звучали… расстраивающе.
— Какие эмоции у тебя вызывает это «собирание по кусочкам»? Дело же не в крестражах?
— Наверное, большую часть времени я разочарован, — ответил Том, и Гермиона уловила сомнение в его голосе.
— Мне кажется, что есть что-то еще.
Том отклонился назад в кресле и, упершись затылком в изголовье, сказал:
— Да, мне очень и очень больно осознавать, что большую часть жизни я выбирал самый худший вариант. Что я ошибался буквально во всем — поведении, отношении к жизни и людям. Все это было совершенно неверно. — Он помолчал, а потом, словно на что-то решился, продолжил: — Так просто невыносимо знать, что каждый кусочек моей жизни — это ошибка. Может, я тоже ошибка.
Внутри нее что-то сжалось в маленький шар, и Гермиона вздрогнула от этого ощущения.
— Тебе трудно принять это? — спросила Франческа, а когда ответа не последовало, добавила: — Свою возможность ошибаться.
— Это не просто возможность, это большая полноценная ошибка. Я буквально ничего хорошего не сделал, ничего правильного.
Он провел рукой по подлокотнику, и Гермиона неосознанно сделала такое же движение, чтобы ощутить шершавую обивку.
— Ты вправду так думаешь?
— Наверно, нет, — ответил Том и повернул голову к окну. Гермиона проследовала за его взглядом и увидела там слишком привычный пейзаж, который почему-то не вязался ни с каким временем года. Она не сразу поняла, что он продолжил говорить: — Просто по сравнению с этой ошибкой все остальное кажется таким маленьким, буквально крошечным. Как я могу брать во внимание хорошие оценки, если даже сейчас я не могу окончить два последних курса просто потому, что у меня не всегда получается заставить себя встать с кровати?
Франческа снова сняла очки. У нее была удивительно мягкая, но уверенная интонация:
— Том, давай остановимся. Это не ты не можешь окончить учебу, — она особенно выделила эти слова, — а твоя болезнь не дает этого сделать. У тебя депрессия, прошу тебя, учитывай это.
— Но я сам загнал себя в это состояние. Все мои действия в прошлом привели к этому. Это, можно считать, мое наказание.
— Ты винишь себя? — спросила она без малейшего удивления в голосе.
Том снова отвернулся к окну со скучным пейзажем и ответил, смотря в какую-то точку на потолке:
— Сейчас да. Какое-то время я злился на других, но это… бесполезно. Даже моя злость — это просто эмоция, которая ни к чему не приводит.
— А ты бы хотел, чтобы она к чему-то привела?
— Не знаю. Чтобы все эти люди сказали — мол, да, Том, мы очень плохо с тобой обращались, и поэтому ты теперь ненормальный. Но моя мать отдала Богу душу еще сто лет назад, а со всеми остальными я не вижу смысла говорить. Думаю, это уже ничего не даст.
