— Ты очень много думаешь о других, и я заметил, что совсем не думаешь о себе. За все время я ни разу не видел, чтобы ты делала что-то… расслабляющее. — Он прервался, чтобы снять пальто. В коридоре тянулись длинные вечерние тени. — Чтобы ты отдыхала.
Гермиона сглотнула. От его слов стало почти что тепло.
— Ты же знаешь, что я читаю. Не только по работе.
Том прошел на кухню и, на мгновение потерявшись за стенкой, достал чайник с верхней полки.
— Да, я знаю. Но тебе этого достаточно?
— Почему ты спрашиваешь?
Он посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом. Возможно, это была только игра света, но его глаза — голубые, как небо в апреле — казались ей темнее, чем всегда. Как грозовые облака. Том какое-то время молчал, потом отвел взгляд — она засмотрелась на его слишком правильный профиль — и сказал:
— Потому что я хочу знать, как у тебя дела. Ты… очень важна.
Потом, допив чай, она ушла на диван почитать. Может, Том был немного прав — ну, или его слова разбередили ей душу. Том сел рядом с книгой «Правила виноделов» Джона Ирвинга.
За окном дождь, как барабанщик, молотил по стеклу. В воздухе пахло имбирем — с ним был чай — и немного улицей. Она призвала заклинанием плед и накинула его на ноги.
На плечах, кажется, не лежало больше бетонной плиты, а в ступни не кололи иголки беспричинной тревоги. Гермиона легко отвлеклась от повседневности, сосредоточившись на чтении. Спустя какое-то время Том широко зевнул и потер глаза.
— Давай сюда книжку, — сказала она, наклонившись к нему. Том только кивнул. Гермиона тронула его за плечо и притянула к себе на подушку.
— А что ты читаешь? — тихо спросил он. В груди бились тропической птичкой нежность и мягкое, не обжигающее тепло.
Не хотелось портить этот момент и обрывать его, возвращаясь в реальность. Ей было немного тяжело от его веса, но не настолько, чтобы отстраняться.
— Послушай: «Кант произвел переворот в философии, заявив, что человек скорее создает реальность, чем ее ощущает. — Том уткнулся носом ей в ключицу и прикрыл глаза. Свободную руку она положила ему на макушку, неосознанно перебирая вьющиеся волосы. Было тепло. Том медленно выдохнул, словно с этим передавая ей контроль. — Он исходил из того, что наши физические ощущения, проходя через нервный аппарат, трансформируются и затем, вновь собираясь в мозгу, представляют нам картину, которую мы называем реальностью, но которая на самом деле является химерой, фикцией, существующей только в нашем познающем и анализирующем сознании. В самом деле…»
Она читала, пока не услышала, как Том начал дышать глубже и реже. Так не хотелось будить его, поэтому Гермиона натянула плед к груди и, отложив книгу, тоже попробовала задремать.
Этот сон был поверхностным, но слишком спокойным, чтобы просыпаться. Том чихнул, и ей пришлось открыть глаза.
— Я давно уснул? — рассеянно спросил он, подняв голову от подушки.
— Спи.
— Я хочу тебя о кое-чем попросить, и мне немного страшно, — сказал Том очень серьезно. Гермиона погладила его по волосам, и он продолжил: — Ты мой самый близкий и дорогой человек. Правда. Я не вру.
— Я тебе верю.
Том все еще не отводил взгляд — тяжелый и уставший. Ей хотелось подтолкнуть его, чтобы потушить тот огонек предвкушения, бередивший душу.
— Можно я буду называть тебя мамой? Пожалуйста. Только когда мы наедине. Это для меня очень важно.
У нее не было слов, и Том сильно напрягся в ее объятиях. Он громко сглотнул. Похоже, пару слезинок упали ей на шею.
— Можно, конечно можно.
— Спасибо, — сдавленно ответил он. — Мне это было очень нужно, и я так боялся, что ты мне откажешь, потому что это слишком глупо.
В груди гупало сердце. Только она никак не могла понять — его это сердце или ее собственное.
— Это не глупо. — Она запнулась, чувствуя, что дрожит. — Я очень люблю тебя.
Том дернулся и заплакал.
— Я всю жизнь мечтал о таком человеке, как ты. Спасибо, что ты… рядом. Я не мог представить, каково это.
Она коротко поцеловала его в волосы.
— Мам?
Гермиона едва расслышала его голос.
— Да?
— Я тоже тебя очень люблю. Спасибо. Ты очень важна для меня.
Он, похоже, тоже дрожал, и она плотнее укутала его в плед.
— Давай поспим тут, ага?
— Ага.
Утром она проснулась от звука на кухне. Затекла правая рука, и Гермиона подняла ее вверх. Тома рядом не было — от этого Гермиона почувствовала небольшой укол сожаления. Настолько крошечный, что при желании его можно откинуть, как мишуру, но она не хотела этого делать.
— Я опять выгуливал собаку, когда Макс видел десятый сон, — сказал ей Том, как только она зашла на кухню. Было еще темно, но счет она не включила. — Ты будешь чай?
— Ага.
Он медленно встал, оттолкнувшись ладонью от стола. Его движения — удивительно точные, но не резкие — вызвали улыбку. Как будто теперь он прилагал немного меньше усилия, чтобы жить.
Гермиона наблюдала за ним сквозь пар от горячего имбирного чая. Она не очень любила имбирь, но совсем не хотела об этом говорить.
— Чем вы будете заниматься, когда откроется университет?
