Начинался небесный бой. Я распахнул раму: надо открыть широкую дорогу шаровой молнии. Пусть она влетит ко мне в комнату. Я не убегу, не закрою глаза, я встречу ее лицом к лицу; когда в нескольких метрах от меня она медленно проплывет по комнате, я буду смотреть на нее, чтобы на всю жизнь запомнить таинственный, чудесный образ. Я был уверен: шаровая молния не причинит мне вреда — я ведь буду неподвижен и смогу почувствовать на лице ее грозное дыхание, свежий, острый запах озона, запах заоблачных высей, небесной чистоты. А когда она улетит, я буду играть в шаровую молнию: неслышно и легко проникну через окно, раскинув руки, проплыву по комнате и бесшумно исчезну. Но это будет потом, а сейчас я должен, непременно должен увидеть шаровую молнию.
Тем временем гроза набирала силу. За окном все смешалось; в сером ливневом тумане то исчезали, то появлялись садовые деревья. Штормовой ветер пригибал к земле могучие широкие кроны старых яблонь, в комнату влетали сорванные вихрем крепкие, темно-зеленые листья.
Сегодня гроза была необычная: не ушла, как всегда, когда начался ливень. Вдвоем они бушевали, неистовствовали в саду. Ливневые струи, разбиваясь о деревья, вздымали мельчайшие брызги, и сад казался как бы глубоко погруженным на дно озера. А вверху беспрерывно с востока на запад неслись тучевые рати. Это грозное воинство все шло и шло туда, где еще недавно находилось солнце.
Тучи хотели стереть, уничтожить самую память о нем.
Временами с неба прямо в сад отвесно ударял слепящий золотой «перун», и тогда весь дом вздрагивал, как при землетрясении. Вероятно, над садом находился эпицентр грозы. Значит, здесь и только здесь могла родиться шаровая молния.
Надо сделать сквозняк. Если она появится где-либо поблизости, ее током воздуха принесет к дому.
Я открыл дверь. Сейчас же ветер со страшной силой ударил в оконную раму, стекло вылетело, разбилось вдребезги. В столовую вбежала мать.
— Толик, что случилось?
— Ничего, — сказал я, — это вон стекло…
— Но зачем же ты открыл окно? Сейчас гроза. Молния может ударить в дом.
— Нет, — сказал я, — обычная линейная молния поражает высокие предметы, а в комнату может залететь только шаровая. Она — тихая, спокойная. Вот я ее и ловлю.
— Но это было бы ужасно! — мать в отчаянии протянула ко мне руки. — Толик, умоляю тебя — закрой окно! Или ты хочешь, чтобы к нам в дом пришло несчастье?
Что делать… Я закрыл окно. К тому же гроза стала уже стихать. Тучи, отдав земле всю свою воду и электричество, налегке быстро уходили к горизонту.
Вошел отец в халате, с грелкой. Узнав, в чем дело, засмеялся.
— Значит, опять неудача…
Отец знал о моем пристрастии к шаровой молнии, но смотрел на это сквозь пальцы и даже, кажется, мне сочувствовал. Мы с ним давно дружили, когда я был маленьким — играли вместе. Последнее время отец часто прихварывал. Был он сыном сельского учителя, сам стал учителем гимназии — на медные гроши окончил естественный факультет. Вспоминая студенческие годы, говорил, что у него тогда было главное желание — поесть досыта. Теперь отец преподавал математику, мы не нуждались, но за обедом он грустно шутил: как и в студенческие времена, на вкусные вещи ему можно только смотреть, а самому питаться пищей младенцев — кашкой да киселем…
О болезни своей он говорил редко, обычно лишь подшучивал над нею, старался перевести разговор на любимую тему — о природе. С детства он хорошо знал деревья, травы, при доме развел большой сад, выписывал редкие растения из дальних углов России, приучал их к жизни в нашем Куранске.
— Странно… — сказал отец, — такая сильная гроза… Неужели ты не видел ее даже издали?
Я печально вздохнул.
— Терпение, Толик! Все прекрасное так же трудно, как и редко. Это сказал один старинный философ. А трудное и редкое сразу не дается.
— Какой философ? — спросил я.
— Был такой Бенедикт Спиноза, жил в Голландии триста лет назад. Очень больной, очень бедный, умер рано, но успел написать много замечательных книг.
— А он знал шаровую молнию?
— Сомневаюсь. Но он знал другое: если человек к чему-либо стремится, он достигнет своей цели. Спиноза достиг своего — книги его читает весь мир. Думаю, что и тебе непременно повезет с шаровой молнией.
Я сказал, что сегодня видел ее во сне, будто она прилетела к нам: как большой мыльный пузырь, летает под потолком, в ней отражаются окна, дверь, яблони в саду…
— Что ж, — сказал отец, — сон будет в руку. В старину было поверье: сны под ильин день сбываются.
— Ты все утешаешь меня…
Отец засмеялся. Смех его был не прежний, когда мы оба хохотали так, что мать заглядывала в комнату: «Что тут у вас?»
Теперь отец лишь тихо, как бы виновато ухмылялся, словно ему было неловко за свою болезнь.
Мне захотелось развлечь его.
— Папа, пойдем сегодня в Петропавловский бор, поищем цветущий вереск. Помнишь, в прошлом году ходили в ильин день?
— Что ж, можно пойти.
После грозы наш сад преобразился, ожил — мокрые листья яблонь слепяще сверкали на солнце, и весь сад тихо и влажно шелестел, хотя ветра не было: с верхних веток падали дождевые капли, под их ударами листья нижних веток вздрагивали.