Занятия эти очень тяготили меня: весной хотелось без дела побродить по лесу, по лугу, зимой — спуститься на санках с крутой меловой горы или побегать на коньках по замерзшему Осколу. Но матери в одиночку не под силу было справиться с целой маленькой школой, — приходилось терпеть…
Однажды в воскресенье мать пришла с базара очень расстроенная. К ее приходу на столе, как обычно, кипел самовар, но мать даже не взглянула на него. Не снимая пальто, не разматывая платка, она села на табурет у двери, сиплым от волнения голосом сказала:
— Петр Васильевич и Варвара Варфоломеевна голодают…
— А кто это? — спросил я.
— Нет, нет, это же ужасно, ужасно, — не отвечая, продолжала мать, — наши старшие коллеги, наши учителя на краю гибели — им грозит голодная смерть. Дело чести всех нас, куранских учителей, спасти стариков.
— Да кто они такие? — снова спросил я, спросил на свою голову…
— Как кто? — Мать вскочила, сорвала с себя пальто, платок, бросила на стол. — Ты что же, не знаешь лучших людей города, его гордость? — Она метнулась к этажерке. Там стояла некогда выписанная отцом в рассрочку Большая Энциклопедия. — Сейчас, сейчас ты все, все узнаешь. — Мать пробежала глазами по корешкам, выхватила том на букву «И», раскрыла на странице, заложенной белой шелковой ленточкой-закладкой. — Вот, читай!
Я взял том.
— Читай вслух! — приказала мать. Я прочел:
— «Иванов Петр Васильевич, — ученый, писатель, родился в 1837 году». — Далее следовал длинный список научных трудов.
— Ну-с? — Мать с укором смотрела на меня. — Теперь-то ты, надеюсь, понимаешь, о чьем существовании не знал до сих пор?
Я потупился. Мне действительно стало не по себе — за две-три улицы от нашей Нагорной многие годы живет замечательный человек, а я об этом ничего не знаю…
— Так вот, — мать уже успокоилась, печально вздохнула, — Так вот, этот восьмидесятичетырехлетний старик и его шестидесятивосьмилетняя племянница — она преподавала у нас географию, — они голодают. Ясно тебе? Го-ло-да-ют! Вечером я обойду наших учителей — каждый из нас должен раз в неделю приносить старикам обед. Я составлю расписание. Начнем мы — и сегодня же! В четыре часа дня ты отнесешь им первое, второе и бутылку молока.
Маленький домик в маленьком — всего в десяток домов — Сквозном переулке я видел много раз, но только сегодня узнал, что там живет настоящий ученый — этнограф, энтомолог, ботаник.
Стоял погожий сухой сентябрь. Под окнами дома росли не обычные, как всюду в Куранске, пирамидальные тополя, а очень старые, уже сохнущие от дряхлости вишни. На их стволах выступила блестящая янтарная камедь. Я не удержался, содрал кусок, стал жевать безвкусную, вязкую массу — «садовый мед», любимое лакомство моих «учеников» из маминой школы. Я намеренно долго жевал камедь, чтобы оттянуть время. У потрескавшейся, очень старой входной двери «парадного» крыльца виднелась железная заржавленная ручка звонка с фаянсовой грушей на конце, рядом старая медная дощечка с надписью «Иванов Петр Васильевич», сделанной каллиграфическим почерком с тремя твердыми знаками. Под фамилией в особом вырезе узенькая подвижная металлическая вставка, на ней одно слово — «дома». Можно ее передвинуть за шпунтик — тогда покажется другая надпись: «нет дома». Но ее, кажется, давно не выдвигали — хозяин уже много лет был всегда дома… Итак, за дверью с облупившейся краской жил человек, который родился в год смерти Пушкина, во времена почти легендарные! В это просто не верилось, и совсем уж не верилось, что я сейчас его увижу. Но все же надо звонить — принесенный мною картофельный суп и тыквенная каша остывали. Мне вспомнились слона матери: «У них, наверное, и керосина-то нет, чтобы согреть пищу…»
Я несмело дернул за фаянсовую грушу. Где-то в глубине дома раздался дребезжащий звон. Я прислушался, в доме было тихо. Спят или не слышат? Может, позвонить еще раз? Но тут заскрипела внутренняя дверь, послышались шаркающие шаги. Щелкнул замок. На пороге стояла маленькая старуха с очень строгим лицом, в пенсне на черном шнурке, в длинном, глухом черном платье. Оглядев меня, она сухо сказала:
— Простите, вы, вероятно, ошиблись адресом — здесь живут Ивановы.
— Нет, мне надо именно к вам, Варвара Варфоломеевна, — и я назвал имя матери.
Старуха без удивления сделала шаг назад, давая мне пройти.
— Прошу вас.
Мы миновали застекленную веранду, вошли в просторную кухню с пустым чуланчиком для прислуги.
Я сбивчиво объяснил цель своего прихода, хотел поставить судки с обедом и уйти, но Варвара Варфоломеевна уже распахнула дверь в соседнюю комнату.
— Прошу в столовую.
И тут я впервые увидел е г о. Это был тоже маленький, худощавый старик с молочно-белой бородкой клинышком — «под Чернышевского», в сюртуке, в бархатной черной ермолке. Он подошел ко мне, церемонно поклонившись, представился:
— Иванов Петр Васильевич. Будем знакомы, — и протянул не по росту большую холодную руку.
Оцепенев от смущения, я невнятно пробормотал свое имя.
— Прошу простить, — сказал он. — Толя — это Анатолий, а позвольте отчество?
— Александрович, — пролепетал я: у меня впервые в жизни спрашивали отчество.