Она посылала эти записи на блокнотных листочках, иногда на косо оторванных бумажках. Я получал конверты часто без марки — написан только адрес. Письмоносец в Куранске усмехался:
— Вам опять доплатное. Только что-то очень легкое…
Я спешил распечатать конверт: эти короткие строчки были мне дороже любых длинных посланий.
Кончались каникулы. Еще было по-летнему жарко, но рано утром густой молочный туман вставал над протекавшим под горой Осколом — рекой моего детства. Это значило — скоро ударит первый утренник.
Обычно я приезжал за день-два до начала занятий. Сразу пришел к Ирине. Она встретила меня как всегда — словно мы расстались только вчера.
— Привет! Все записочки получил?
— Да, спасибо. С тебя полтинник — за доплатные письма.
Она засмеялась.
— Я вечно забываю про эти проклятые марки. Ладно, отдам мороженым. Согласен?
— Конечно. Хорошо бы сегодня — жара прямо-таки летняя.
— А сейчас по-старому еще август, лето не кончилось. Ты, верно, много купался в своем Осколе? Вон какой худой, черный, а нос розовый — лупится. — Она вплотную подошла ко мне: — Постой, не двигайся, — и двумя пальцами осторожно сняла лоскуток кожи с моего обгоревшего носа, — весь эпидермис слез…
И вдруг предложила:
— Знаешь что? Поедем на Лопань купаться — жара страшная, в тени с утра было двадцать пять, сейчас еще больше.
Лопань — маленькая речка — протекала на окраине. Купались там только мальчишки. На берегах паслись стреноженные лошади местной Гужтрансконторы, в стоячей, заросшей ряской воде плавали стаи домашней птицы — гусей, уток.
Я заколебался.
— Грязновато там…
— После твоего Оскола и моего Донца Лопань, конечно, не находка, но все-таки река, вода. А на берегу можно выбрать место почище.
— Ладно! Поехали!
Несмотря на жару, купальщиков на Лопани не было. Берег был куда хуже, чем я предполагал, — для местных жителей он стал просто свалкой. Чего-чего только здесь не было! Мы переступали через дырявые автопокрышки, безногие стулья, старые матрацы с вывалившимися ржавыми пружинными внутренностями. У самого берега песок был изрыт громадными копытами пасущихся невдалеке могучих битюгов — они приходили сюда на водопой. Но все это нисколько не смущало Ирину, она легко перепрыгивала через препятствия, а дойдя до воды, стала выискивать место, где раздеться.
— Ага! Вот здесь, — и указала на песчаный мысок, выдававшийся почти до середины узенькой Лопани. — Смотри, какая милая коса. Чем не морской пляж!
Я остановился в нерешительности — еще неизвестно, что таили в себе сонные, безмятежные воды Лопани. Возможно, на дне нас поджидали совсем уж неожиданные сюрпризы… Сомнениями своими я поделился было с Ириной — сказал о ржавых консервных банках, битых поллитровках и прочем утиле, который может скрывать от глаз прохладная речная гладь. Но Ирина, не слушая меня, уже сбросила сарафан.
— Раздевайся, раздевайся! — и с разбегу кинулась в речку. Передо мной мелькнули дочерна загорелые плечи, спина, икры. Ирина плыла по-мужски, саженками, на середине реки нырнула и долго не показывалась на поверхности. Затем над водой возникла ее круглая, гладкая, мокро блестевшая черная голова.
— Я осмотрела дно, — крикнула она, — здесь чистый песок, никаких банок и склянок! Давай в воду!
Я вошел в теплую, сонную, почти стоячую Лопань, нехотя поплыл на середину. Купанье в этой речке, так непохожей на наш чистый, быстрый Оскол, меня совсем не привлекало. Зато Ирине оно нравилось. Она вдруг стала со смехом бить ногами по воде, вздымая фонтаны радужных брызг.
— Давай, Толька, давай — кто выше!
Я впервые видел ее такой веселой, такой радостной.
Это была совсем не та Ирина, которую я знал до сих пор. А она подплыла ко мне, встала рядом — вся в блестящих каплях, запыхалась, смеется.
— Толька, давай наперегонки, финиш — тот берег, вон та бочка, что торчит из воды. Ну, приготовились! Пойдем по команде «три»! — И она, не глядя на меня, уверенная, что я поплыву с нею, подняла вверх полные, загорелые, сильные руки, крикнула: — Раз, два, три-и! — и кролем поплыла на тот берег.
Голова ее то исчезала, то показывалась на поверхности, следом потянулись кипящие, пенистые струи. Минута, две — и она была уже возле ржавой бочки, встала на дно, оглянулась — и вдруг увидела: я не тронулся с места, не поплыл с нею… На лице Ирины появилось сначала недоумение, потом растерянность.
— Толик, — и голос ее стал незнакомым, хриплым, — Толик, почему ты не поплыл, а? Ты… ты не хочешь… быть со мной, да?
Я смущенно молчал: этот неожиданный призыв застал меня врасплох, я не готов был к встрече с ней — с такой новой, незнакомой мне Ириной, совсем не похожей на ту, которую я знал, к которой привык, которой восхищался…
А она стояла на том берегу, с отчаянием смотрела на меня, и лицо ее по-детски кривилось, дрожало от плача, горького, неудержимого, безутешного плача.
Возвращались мы с реки молча, как малознакомые, лишь изредка обменивались незначительными фразами, говорили о расписании новых лекций, о том, где бы достать какую-то дефицитную в то время «Физиологию мозга»…
Доехали до ее остановки на Юмовской улице.