Наступал день, и мы снова встречались в своих боярышниковых джунглях. А перед самым закатом выходили на окраину лесопарка — к огромному старому оврагу Провалье. Отсюда лучше всего было наблюдать рождение молодика. В меркнущем, но еще ярком вечернем зареве он появлялся, всегда неожиданно, как радостный, предвестник неведомого счастья. Низко-низко над самым горизонтом чуть проступал слабый, бледный, узенький серпик. Казалось, он сам дивится своей смелости, своей отваге — соперничать с солнцем, только что ушедшим на покой. Но торжество молодика было коротким — проходили минуты, и он исчезал, скрывался за горизонтом. Мы знали: завтра он появится раньше и станет смелее — и подымется выше и дольше будет сиять на небе. А потом ему уже будет не страшно закатное зарево — он возникнет в недосягаемой для зарева вечерней синеве, и вырастет, и окрепнет, станет большим, ярким серпом, на внутренней стороне его между сильными рогами проступит таинственное чудесное пепельное сияние — отраженный свет нашей земли, сверкающей в космосе.
…Теперь, когда с той далекой поры прошло столько лет, я думаю — как много прекрасного было вокруг нас, как неустанно, как жадно мы его искали, и находили, и радовались, и были счастливы. Оно — это прекрасное — полонило нас, не давало нам ни отдыха, ни срока, чудеса земли следовали нескончаемой чередой: весенние грозы, и июльские обвальные теплые ливни, и ежемесячное рождение молодика, которого сменяла всегда новая, всегда иная, непохожая на другие — полная луна — весенняя, летняя, осенняя, зимняя, — она всходила в разных местах, подымалась на разные высоты, она была ледяной, зеркально-слепящей в студеные январские ночи, когда стояла почти в зените, и — теплая, янтарно-желтая, низкая — появлялась в жарком июле, когда земля не остывает даже к рассвету. В конце марта уже можно было идти к Провалью. На его крутых, лишь сверху подсохших глинистых склонах сверкали «земные звезды» — ярко-желтые, круглые цветы мать-мачехи, похожие на одуванчики, но только меньше их, нежнее, прелестнее. Осторожно, чтобы не повредить корень, Ирина срывала длинный, узловатый, безлистный стебелек, увенчанный золотым цветком, и, закрыв-глаза, вдыхала его слабый, еле ощутимый запах.
— Это его дыхание. Он дышит, как маленькая птица — тихо-тихо…
Она часто говорила такие неожиданные, странные слова…
Чуть позже мы искали в нашем лесопарке самые ранние цветы — светолюбы: белую лесную звездчатку, лиловую хохлатку, золотистую анемону. Очень быстро — за считанные дни — они всходили, распускались, цвели; они страшно спешили — надо было все успеть, пока лес еще сквозной и просматривается из конца в конец.
Шли дни, весну сменяло лето. В полях отцветали, потом зрели хлеба. По пояс в сухой желтой пшенице, мы углублялись в жаркую, с сухим шелестом расступавшуюся перед нами чащу и ложились на растрескавшуюся от зноя землю. Казалось, прямо-таки на глазах усатые колосья под тяжестью наливающегося зерна все ниже опускаются к земле. От пшеницы, как от печи, веяло сухим, душным жаром. Здесь всегда стояла мертвая тишина, сюда никогда не проникал ветер. Мы смотрели, как медноцветные, маленькие, тяжелые хлебные жуки с лету опускаются на колос. И колос поникает, тихо качаясь, пока жук устраивается на своем месте.
Прекрасны были зимы — первый «большой снег». Обычно мелкий, но густой, он шел непрерывно — сутки напролет, иногда даже дольше. Было странно: крошечные снежинки за короткое время ложатся на землю холодными, снежными горами. И мы шли в наш лесопарк — посмотреть, как он превратился из редкого, черного, уныло-осеннего в сплошь белый, густой, прозрачно-нарядный, зимний.
Ирина шагала по сугробам, наваленным под деревьями за одну ночь, — искала что-то свое. Вот она стоит у старого боярышника и внимательно осматривает каждую ветку. Я недоуменно иду за нею.
— Ты что ищешь?
Но она, не отвечая, переходила от дерева к дереву. Потом махала рукой, смеялась:
— Нет, видно, не найти.
— Что не найти?
— Иди сюда, — она подводила меня к ближнему боярышнику, — видишь, сколько тут веток? На толстые не смотри — там для снежинок сколько угодно места, но вот самые-самые тонкие, как травинки, вот, вот и вот — видишь? — на каждой снежинковые цепочки, они все сплошные, нигде не прерываются — от основания ветки до кончика, иногда цепочка совсем тоненькая, всего в одну-две снежинки, но разрыва нет. Подумать только! Сколько же снежинок должно пролетать тут, чтобы на тысячах веток были вот такие сплошные цепочки!
Мы ни разу не говорили с Ириной на «студенческие» темы — о стипендии, об экзаменах, о профессорах, об интересных и неинтересных науках, — все это словно не существовало для нее и переставало существовать для меня, когда мы были вместе. Иногда мне казалось, что она живет как бы в полусне, в неком призрачном, непрочном, вечно меняющемся мире, где только звезды, облака, грозы, восходы и закаты, цветы, деревья, краски, запахи.
Как-то она сказала:
— Вот послушай: я это вчера прочла и запомнила на всю жизнь.