Первый день весны — первое марта, а лес еще зимний: голые деревья стали как бы ниже, старый снег осел, взялся глазированной коркой.
Я вышел на аллею. В Сокольниках дорожки асфальтированы, но сейчас, слава богу, асфальта не видно. Огляделся: где же зеленые скамейки? Стояли через каждые двадцать шагов, новые, с высокими спинками. Нет скамеек, нет ни одной. Неужели зимой сломали на дрова? Но дров в Москве хоть завались — жгут на месте старье от домов-развалюх. И вдруг увидел: ярко зеленеет из-под снега еще осенью свежевыкрашенная решетчатая спинка. Только угол виден с южной стороны, где снег уже подтаял. Вся скамейка под снегом! А она больше метра высотой, если со спинкой. Теперь понятно, почему деревья стали ниже: они в сугробах — молодые по колено, старые по щиколотку.
Здесь березняк. Дубов мало. Кора на березах пожелтела. В сильные метели все стволы замело снегом, он облепил деревья, а в первый же ясный февральский день, когда солнце не только светит, но и чуть-чуть греет, снег растаял, чистыми холодными каплями потек по стволам. Вода подмочила, выжелтила кору.
Приехал в Сокольники в необычную пору — почти под вечер, в седьмом часу. Хотел было отложить на завтра, но побоялся: или дождь, или дела помешают. И вот иду многие годы знакомой дорогой — от трамвайной остановки «Богатырский мост», мимо старых деревянных домиков, мимо новой лыжной базы метростроевцев.
Большой Лес начинается сразу, без переходов. Никаких кустарников, никакого мелколесья: прямо от унылой, неизвестно зачем проложенной асфальтовой дороги сворачиваю вбок на мокрую, упругую, устланную плотно слежавшимся листом тропку. И вот уж вокруг стоят старые дубы, среднего, послевоенного возраста березы и совсем молоденькие сосны — десяти-двенадцатилетки, деревья-дети. Смотрю под ноги, хожу вокруг деревьев, не пробилась ли где желтая Анемона с листьями, похожими на птичьи крылышки, или лазоревый, весь в густой седой шерстке Сон, или фиолетово-лиловая Медуница — эфемеры леса, самые ранние цветы его. Но где там!.. Весна поздняя, апрель малосолнечный, холодный. Вот и сейчас в разгаре дня — пар изо рта. И все же почему так радостно мне в этом неприбранном, сонном лесу?.. Смотрю на часы, и — бог мой! — неужели непонятно!.. Семь часов, вечер, а солнце еще светит в полную силу. А давно ли в эту пору стояла непроглядная темень, и только снег слабо мерцал, светился снизу.
Но и тогда, после зимнего солнцестояния, день уже прибывал: в темном декабре боязливо, робко — всего на одну минутку; потом, в снежно-морозном январе, расхрабрившись, — на две, на три минуты; в метельном феврале — на четыре, а после мартовского равноденствия — на полную мощность, на все пять минут! И так будет день расти весь апрель, весь май, до конца июня, до самого летнего солнцестояния. Светлое время почти совсем забьет ночь, зеленая заря вечерняя будет переходить в розовую утреннюю. И солнце будет сверкать на небе все семнадцать часов.
Только в августе вспомнишь, что есть на земле сумерки. Но до этого еще далеко, очень далеко. А сейчас заходящее солнце проделало за день вон какой путь! И видно, устало с непривычки. Ничего!.. Пусть привыкает!..
Апрель пасмурный, сырой, осенний. Небо затянуто непроницаемыми, сплошными, слоистыми облаками — стратусами.
Иду по лесу. Кругом все обвислое, холодное, мокрое.
Вдруг впереди, на пригорке сверкнула и желто засветилась одна старая сосна — от вершины до корня. Сверкает чешуйчатая кора, сверкает зеленая крона. А кругом не день — сумерки.
В чем же дело? Хитрое солнце прожгло в стратусах маленькую дырку и пропустило в нее всего-навсего один-единственный луч. Луч этот смог осветить лишь одну сосну, но зато осветил ее всю — с ног до головы. Вот она в одиночку и светится на пригорке.
Лесная опушка в Сокольниках. На влажных глинистых косогорах вовсю цветет мать-мачеха. На бурьянной серой, сухой подстилке нестерпимо ярко светятся круглые цветы солнечного цвета. Безлистный, узловатый короткий стебелек в густой белой шерстке, а на конце одиночный цветок — маленькое солнце; и светит, только когда на небе светит большое солнце. Спрячется оно, и цветок спрячется в зеленой обертке.
Лес уже без снега, уже не зимний, но еще не очнулся от долгого зимнего оцепенения, еще не успел отряхнуться от только что сошедшей снежной воды. Всюду еще голо, мокро, грязно. Старые, вконец прохудившиеся листья плотно прилипли к земле, почти слились с нею, перешли в нее. В каждой ямке грязно-серый снег, бедный, жалкий, последний. К вечеру его уже не будет. Каждая дорожка — маленькое длинное озерцо. На дне сереют твердые снежные бугорки. По краям озерца пузырится грязная пена.
В самом преддверии весны лес нем, одноцветен — весь серый. Весеннее сейчас только небо да вершины берез — белое на густо-глубоко-синем.