Осенняя выдалась весна. В марте, даже в апреле шел мокрый снег. Солнечные дни были наперечет. Только после Первомая установилась ясная погода. И все увидели: солнце втихомолку, прячась за тучами, с каждым днем восходит, все отступая к северо-востоку, заходит, все отходя к северо-западу. А в полдень подымается почти до зенита, до прямо-таки июньской высоты.
Сегодня я в последний раз в Сокольниках. Приеду сюда опять только к листопаду. С мая по сентябрь лес мой превращается в парк — в место пикников, вылазок, гуляний. В это время быть с лесом наедине очень трудно.
Иду по совсем сухой асфальтовой дорожке, сворачиваю на боковую тропку. И вот я снова в Большом Лесу. Он весь полусквозной, весь в легком светло-зеленом дыму молодой листвы. Темный костяк крон пока еще просматривается, но с каждым днем все более скрывают его мокро-блестящие на солнце, еще не сформированные листья. Как все новорожденные, как все младенцы, листья сейчас очень похожи друг на друга: кленовый на дубовый, березовый на орешниковый, крушиновый на боярышниковый. Но пройдет время — остановится в росте березовый листок, небольшой, округлый, а дубовый лист будет все крупнее, все толще, все крепче, пока не станет огромным, широколопастным, пока грубая, густая темно-зеленая листва не скроет искривленные могучие ветви. Но таким я мой лес не увижу. Таким он будет без меня почти полгода. Встретимся мы в октябре. Прощай, лес! До осени!
…В багрец и в золото одетые леса.
В конце октября день уже порядком убавляется. И когда мне наконец-таки удалось достать «Волгу», было уже четыре часа. Я забеспокоился: сто восемьдесят километров — не близкий путь, тем паче что шофер Николай Яковлевич бывал в Каменной степи лет шесть назад, а в пятьдесят четыре года память у человека уже не та.
— Не будем плутать?
— Не должны бы.
По неопределенности ответа я понял: Николай Яковлевич допускает печальную возможность — проблуждать по безлюдным ночным проселкам долгие, долгие часы.
Да, дела невеселые… Оказывается, и здесь, рядом с Каменной степью, о ней не знают… Не лучше, чем в Москве, где мой приятель-литератор, узнав, куда я еду, уверенно сказал:
— Ага, Каменная степь… Как не знать! Это в районе Голодной степи.
Другой не менее авторитетно отнес ее в Калмыцкую АССР.
Третьего варианта я не стал ждать… Я-то твердо знал, где Каменная степь, знал давно — ровно восемнадцать лет.
Погожим московским утром достал я из почтового ящика свежую «Правду», увидел: через всю полосу протянулась фотопанорама. До самого горизонта уходят просторные степные дали. И эти дали перекрещивают, вклиниваются в них необычные узкие, длинные леса. Не молодые посадки, нет, а именно леса, рощи — рукотворные, человеком созданные дубравы, уже многолетние, густые, давно живущие на земле.
На переднем плане светлел пруд, большой как озеро. Он тоже был сделан человеком.
Восемнадцать лет прошло, а я все помню день этого первого заочного знакомства.
…С глухим рокотом катит вперед послушная «Волга», хмуро молчит голодный Николай Яковлевич — он не успел пообедать, перехватил чего-то на ходу, а ему еще сегодня возвращаться в Воронеж.
Кругом совсем темно. Погасла вдали багровая полоска. Сейчас там обыкновенное темное небо, звезды. Их уже много, взошли все, сколько положено в девятнадцать часов девятнадцатого октября. Боковое окошко опущено, сверкают вверху в полную силу завсегдатаи нашего неба — обе Медведицы, Кассиопея, а с востока медленно выползает огромная трапеция — Большой Лев.
Вдруг пыльный луч выхватил невысокий столбик, поперечную стрелку указателя. Мы остановились, выскочили. Слава богу! — едем правильно. На стрелке черным по белому: «Таловая — 3 километра». Сразу повеселел Николай Яковлевич. Помнит: от Таловой до Каменной степи всего тринадцать километров. Кажется, даже «Волга» несется быстрее. Промелькнули дома, элеватор, поднятый шлагбаум — Таловая. Вот и она позади. Мы снова на шоссе.
— Местное, Докучаевский институт делал, — нарушает долгое молчание Николай Яковлевич.
И тут внезапно, сразу, заслонив горизонт, впереди возникло густое, темное, вынырнуло из тьмы черной стеной: в окошко ударил свежий воздух, легкий ночной ветер, прохладный, как бы даже влажный. Сразу очистились от пыли, далеко и бело протянулись широкие лучи фар.
— В лес въехали, чувствуете? — Николай Яковлевич повернулся ко мне, и я увидел, что он улыбается, впервые за всю дорогу.
С обеих сторон обступили нас темные лесные стены, сплошные, без просветов. Потом пронеслись маленькие деревянные домики, и впереди возник трехэтажный дом. В белом луче мелькнул на мгновенье гранитный Докучаев со сбитой набок ветром каменной бородой.
Осторожно, щупая лучами неровную дорогу, «Волга» встала. Навстречу шагнула женщина.
— Я заведующая гостиницей. Сейчас вас устрою; звонил Игорь Александрович Скачков, наш директор.
Мы вошли в подъезд, поднялись по ступенькам. Заведующая открыла дверь, щелкнул выключатель.