В Казанджик — маленький городок у северных отрогов Копет-Дага — поезд пришел поздно ночью. Луны не было. На черно-синем небе звезды сверкали с неистовой силой. Внизу, как свежевыпавший снег, слабо мерцал песок.
Я решил дождаться утра и расположился тут же у вокзала на брезентовом плаще у теплой, еще не успевшей остыть глиняной стенки дувала. Спать не хотелось: очень уж сильны были впечатления дня.
Летняя ночь коротка. Как-то все сразу, словно выключенные лампочки, погасли звезды. На востоке быстро занялась и стала разгораться заря. Она торопливо сменяла цвета — багровый, пурпурный, золотистый, и вот уже, словно подброшенное снизу, над горизонтом появилось солнце — круглое, лучистое, слепящее. Пока оно не жгло, только грело.
Я умылся водой из арыка и пошел искать штаб экспедиции. Его, оказывается, знали: местная молодежь работала в поисковых отрядах. Когда подходил к штабу, раздался звонок: работа начиналась в шесть утра.
Меня принял главный инженер экспедиции — пожилой, спокойный, медлительный украинец. В маленькой комнате с глинобитным полом всю стену занимала карта района мелиоративных изысканий.
— В гостинице остановились?
— Нет, на вашей базе.
— Сейчас пойдете в отряд, до обеда отдыхайте, потом включайтесь в работу. Сроки у нас жесткие: жара мешает.
Главный инженер сказал, что в отрядах много москвичей, ленинградцев, есть специалисты с Украины, с Поволжья, много молодежи. Сейчас перерыв в полевых работах. Объявлена большая камералка, обрабатываются материалы весенних изысканий. В пустыне пока слишком жарко. Были случаи тепловых ударов. Решено подождать неделю-другую, пока спадет зной.
— Мы вчера получили телеграмму о вашем приезде. Будете работать во втором отряде. Начальник ваш — Курбатов — сейчас в командировке в Ашхабаде. Замещает его Калугин — мелиоратор, работает за себя и за геоботаника. Теперь ему станет легче. Отправляйтесь в отряд. Калугин дома, сидит над гербарием, в штабе очень тесно.
Калугин жил в глинобитной туркменской мазанке. Меня встретил грузный мужчина лет пятидесяти, в цветастой тюбетейке, в синей рабочей спецовке. На топчане, на табуретках, на столе, на полу были разложены серые гербарные листы. От порога до стола оставалась узкая тропка.
— Смотрите не оступитесь, — сказал Калугин, — у вас под ногами весенние эфемеры.
Эфемеры, первые цветы пустыни, появляются уже в конце февраля на влажном, пригретом солнцем песке; я только читал о них, но никогда не видел.
— Можно на них взглянуть?
— Еще насмотритесь! Сперва расскажите о себе, кто вы, что вы, где работали. С сегодняшнего дня нам с вами идти по пескам неразлучной парой.
Я кратко рассказал о себе, упомянул о своих печатных опусах в журналах.
— Не читал, — коротко ответил Калугин. — Вообще, мой вам совет: забудьте о Европе, о ее флоре. Вы в Средней Азии, это особый, ни на что не похожий мир. Вам предстоит открыть его для себя. Сделать это надо в предельно сжатые сроки. Сейчас вы неофит, а выехать в в пески должны геоботаником-каракумцем, способным вести самостоятельные изыскания.
— Ничего, — сказал я, подбадривая себя, — говорят, не боги горшки обжигают.
— Правильно, не боги, — мы, грешные. Но надо научиться их обжигать, и, главное, в считанные дни. Посему, не тратя золотого времени, сегодня же после завтрака садитесь и штудируйте вот это.
Он вынул из-под стола толстый том, протянул мне. Это была «Растительность Средней Азии и Южного Казахстана» — классическая работа известного ученого Евгения Петровича Коровина. Я в общих чертах знал ее. Но одно дело читать о пустыне в Москве, в Ленинской библиотеке, другое — здесь, рядом с песками, когда живой материал книги находится в нескольких километрах.
Я взял Коровина и потянулся за «Флорой Туркмении». Четыре тома в желтой бумажной, порядком потрепанной обложке лежали на подоконнике. Ими пользовался Калугин: определял неизвестные виды.
— Э, нет! — он отодвинул книги. — Это для вас пока запретное.
— Почему?
— По себе знаю: расстроитесь вконец. Здесь сотни видов. Начнете читать описания — в глазах зарябит: вообразите, что завтра в песках встретите их всех. А это не так. Особенно сейчас, летом.
Он поднялся, головой задел лампочку, висевшую на длинном шнуре, привычно остановил ее.
— Теперь оставляйте здесь чемодан, идите завтракать. Жить будете в отряде. Мы сняли у хозяина целый дом. Сами они летом по древнему обычаю обитают в кибитке, во дворе.
…Я лежу поверх спального мешка на глиняном полу в пустой комнате, читаю Коровина, делаю выписки, рассматриваю фотографии.
Уходит до горизонта, пропадает вдали песчаная зыбь бугристых песков, выставил свои «рога» одиночный бархан. А вот поникшие саксаулы на обарханенных вершинах песчаных бугров. И все это не только в книге — рядом, в считанных часах ходьбы от нашего дома.
Пустыня — неведомая, полная тайн — ждет меня. В открытое окно врывается ее дыхание. Надо готовиться к встрече.