Итак, завтра, еще не видя, не зная пустыни, я должен включиться в работу, включиться с ходу, немедленно. Иначе зачем же было соглашаться на Каракумы? Завтра я попаду на «белое пятно», на неведомую землю, на «терра инкогнита». Захочется сразу же узнать о ней как можно больше, начнутся метания от одного «чуда природы» к другому, начнутся лихорадочные записи, жадные сборы гербария — брать, брать, брать все, что попадется на глаза; все ведь незнакомое, все необычное, все видишь впервые. А со стороны с усмешкой будут наблюдать Калугин и неизвестные пока товарищи по отряду: ведь требуется работа, прежде всего работа.
Человеку приятно иметь право смотреть на другого чуть свысока. А тут новичок, первогодок, в пустыне впервые. Лицо, шея, руки бледные, не тронутые загаром. Может, еще кто вазелину предложит? Пожалуйста, мол, помажься, а то с непривычки можно обгореть… Так вот ни вазелина, ни ахов-охов, ни метаний, ничего этого завтра не будет. Я должен сразу поставить на место всех, готовых посмеяться надо мной, над моей неопытностью, незнанием, неумением. Пусть знают: к ним приехал прежде всего полевик, участник нескольких экспедиций. Трудностями, жарой, фалангами, скорпионами его не испугать. Навыками освоения незнакомой флоры он владеет неплохо. Эмоции умеет сдерживать. Восторги, междометия по поводу красот пустыни не для него. Это он оставляет третьекурсницам с биофака. Вот такие или подобные им и убоялись пустыни, наотрез отказавшись от рискованной поездки в Туркмению. А я-то знал, куда еду! Поэтому с первого же дня внимание свое надо взять в шоры, заниматься только необходимым, фиксировать только нужное для изысканий. Романтические, таинственные «черные пески» останутся в книге Коровина. А для изыскателя пустыня — прежде всего объект практических мероприятий. Пески имеют узкохозяйственное значение: пригодны или непригодны для выпаса овец; нуждаются или не нуждаются в закреплении травами и кустарниками.
Но смогу ли я вот так с первых же шагов ограничить себя? Вопрос! Разве не к этому готовился я еще в университете? Годами воспитывал в себе выдержку, характер, волю? Еще студентом-первокурсником купил себе большой календарь на деревянной подставке, с широкими полями, поставил на полочку возле кровати — чтобы всегда был на глазах. По дням на месяц вперед расписано было все, что должен сделать. Указаны подробно предмет, книга, страницы — «от» и «до». Это безотказно помогало. Листок календаря с утра смотрел на меня глазами крупных, четких букв, почти гипнотизировал, приказывал, заставлял.
Ребята звали в кино, в клуб, к девушкам в соседний корпус. Я не отвечал на шутки, спокойно улыбался и делал свое дело. Так я приучил себя к систематическому, планомерному труду. И когда ребята перед экзаменами до зари сидели над учебниками, наспех наверстывая упущенное, я в одно и то же время, указанное в распорядке дня — 23.00, — ложился в постель, с головой накрывался одеялом от негасимой до утра лампы и быстро засыпал. А утром, проснувшись точно в 7.00, вставал, делал зарядку, обтирался холодной водой и начинал свой новый день.
Было ли трудно? Да, но только в самом начале, на первом курсе, пока не привык, не втянулся, а потом уже и представить себе не мог, как можно жить иначе. Товарищи по комнате убивали уйму времени на «треп», на курилку, на уличное шатанье, смеялись надо мною, называли роботом, механическим человеком, но в душе завидовали мне, моей целеустремленности, организованности, воле.
Я не обижался, я все понимал, я знал, что перед экзаменами они будут приставать ко мне: «Юрка, объясни, Юрка, растолкуй, подскажи». И я объяснял, растолковывал, подсказывал, потому что был выше их как индивид, совершеннее их устроен, лучше приспособлен к работе головой.
Наступали экзамены: они приносили тревоги, надежды, отчаяние, радость. В комнате то и дело раздавались вопли:
— Хлопцы, отхватил четвертак, а не знаю и на пару!
— Железно! Так держать!
— Слава аллаху — последний сдал!
— Теперь гульнем!
И все ехали подальше от общежития обмывать успехи кружкой пива «с прицепом». А я оставался дома. Надо было готовиться к новым занятиям, к дисциплинам следующего семестра.
К вечеру возвращались ребята.
— А йог уже сделал дыхательную гимнастику?
— Он заводит себя ключом на завтра.
— Тихо! Не мешайте ему планово спать.
Я не спал, но и не откликался, — было немножко обидно: все начиналось по-старому. А ведь думалось: может, хоть перестанут смеяться. Нет, смеются… Что делать, природа человеческая туго поддается изменению к лучшему…
Сейчас предстояло проверить на деле, готов я или не готов одолеть настоящие трудности.
Калугин сильно застучал в кабине.
— Стоп! Приехали.