Облака перемен полностью

Взгляд перекочёвывал с фиолетовых граммофончиков ипомеи, заплетавшей дощатую шпалеру, на яркую под руками синеву гортензий… потом дальше, на свечи красных и багровых мальв уже на самом краю цветника, у низкой ограды, символически замыкающей пространство.

И что тогда?

Как – что? – это будет большая перемена жизни. Жизнь выносит меня к новому берегу.

Но что это за берег? Издалека он выглядит заманчиво… но неведомые берега могут таить множество опасностей. Змеи? Крокодилы? Ядовитые пауки?..

Это всё, конечно, шутки… но какие шутки, если все мы гости в этом мире? Что человек? – слеза на кончике ресницы. Одно дуновение – и поминай как звали.

А ведь мы сдружились с ним, даже сжились. Неплохой он старик, если разобраться. Кто бы мог ещё совсем недавно такое вообразить – а вот прошло недолгое время, и мы привыкли друг к другу. Если что случится, мне будет его не хватать. Да, так и есть… но что делать? Все под Богом ходим – под тем самым, с прописной, который есть непроглядность грядущего.

И опять же: что тогда?

Ну что тогда… понятно, что тогда: став мужем Лилианы, после кончины Василия Степановича я буду вынужден сделаться фактическим обладателем его имения.

С одной стороны, ничего плохого.

Но с другой: смогу ли я пережить это обрушение материального счастья? Не слишком ли свирепой окажется лавина благополучия? Не погребёт ли самого меня?..

Ой погребёт! – думал я, то сладко тревожась, то чувствуя не просто смутную тревогу, а самую настоящую тоску.

Как пить дать погребёт!.. Так погребёт, что придётся забыть обо всём, кроме этого чёртова имения.

Кондрашов прав: ничто не доставляет человеку больше хлопот, чем недвижимость. Ныне он не спит ночей, мучась, чем бы расплатиться за косьбу и драгу… а в будущем и я не смогу уснуть, до рассвета тоскуя о том же самом.

Ужасно, ужасно!..

Впрочем, скоро я отвлекался, думал о другом, потом о третьем… Да и вообще, эти блики, эти мерцания, это шелестение микрофлоры мозга, что посещало меня у цветника, трудно было назвать мыслями: просто случайные всполохи сознания, освещавшие всё более дальние пространства.

Как правило, в итоге я так уходил в себя, что вздрагивал, когда Василий Степанович, начиная утренний выход, рявкал на всю округу:

– Василиса! Ты где? Василиса!..

Тогда я поднимался со скамьи и шёл к дому, предвкушая как скорый завтрак, так и то, что сразу после мы с Кондрашовым возьмёмся за старое: продолжим дело тщательного расслоения драгоценной слюды его обширной жизни с целью последующего послойного её рассмотрения.

Однажды мирное течение утра было нарушено.

Выйдя из берёзовой рощи ещё довольно далеко от дома, я заметил, что на террасе горит люстра.

Другой бы вовсе не обратил внимания на такую мелочь. Подумаешь, люстра на террасе.

Я продолжил движение, рассчитывая вернуться в те чудные измерения, что окружали меня последние полчаса. Но, сделав самое большее десяток шагов, понял, что это невозможно.

Почему горит? С какой стати? Может быть, я сам вчера и забыл выключить?..

Чертыхаясь и досадуя, я направился к дому.

С кухни пахло кофе и каким-то печевом.

Нахмуренный Кондрашов стоял на пороге гостиной в бриджах и майке, с кружкой в одной руке и полотенцем в другой. Лоснящийся подбородок слева украшал клочок туалетной бумаги размером с десятирублёвую монету, справа свежий порез запёкся капелькой крови.

– О, Серёжа! – хмуро сказал он. – Что давно хочу спросить: у вас есть машина?

– Машина? – Ничто в нашем общем прошлом не обещало, что когда-нибудь мы заговорим и о машинах. Я пожал плечами. – Да, есть… Старая.

– Вот и у меня старая, – печально сказал он. – Не знаю, где на новую денег взять. Взгляните вон…

Я подошёл к окну.

Ворота третьего гаража были нараспашку, и как раз в эту минуту на асфальтированную площадку бесшумно выкатилась машина.

Кондрашов сказал правду – да, это тоже была не новая машина.

Однако в качестве определения её возраста лучше подошло бы не «старая», а «олдтаймер».

– Это что же у вас, – пробормотал я, присматриваясь к потрясающему цвету лакового капота – примерно, что ли, вердепешевый: жухлая зелень с оттенком розового. – Это у вас…

– «Toyota Crown», – горделиво помог Василий Степанович. – Ну?

– Года небось… какого же?

– Девяносто второго, – проворчал он. – Вот на какой рухляди ездить приходится.

– Выглядит как с завода, – возразил я.

Между тем стукнула входная дверь: Василиса Васильевна, оставив машину у крыльца, заглянула в гостиную.

Меня и прежде озадачивало то необычное сочетание свойств, что демонстрировал её характер. Она могла быть простоватой, когда в речи сквозила чуть ли не деревенская народность, и неожиданно изысканной – например, в том отточенном щегольстве, с каким всегда занималась сервировкой стола.

Василиса Васильевна была в брючном костюме неопределённого, переливчатого, в красных тонах цвета; лицо, тронутое лёгким макияжем и обрамлённое подвитыми платиновыми локонами (прежде волосы всегда были собраны в пучок), обрело царственные черты.