Облака перемен полностью

– Ты, Николаев, вообще, – сказала она. – Тоже мне коммерсант. Прост как валенок.

– Это не по-русски, – предостерёг я. – Если, конечно, мы именно по-русски пытаемся беседовать. В чём у меня уже есть некоторые сомнения…

– Ой-ой-ой, какие мы ревнители. А как же надо?

– Если «как валенок», то тупой. Если серый, то как штаны пожарного.

– А если прост, тогда как?

– Если прост? Прост как дрозд: в шляпу нагадил и зла не помнит.

Лилиана рассмеялась:

– Ладно, дрозд, целую. Завтра жду.

Клавушка. Ох уж эта Клавушка.

Бок о бок с Клавушкой Лилиана проходила университетский курс и дружила со студенчества. Мы несколько раз встречались. Сначала Лилиана, как всегда и у всех водится, хотела мною похвастаться – как, пожалуй, и я, в свою очередь, хотел, знакомя её с Димой и с Глаголевым (оба были с жёнами, это придавало нашей встрече некоторое особое значение).

Клавушка мне понравилась. Она была задорная, эта Клавушка. Красавицей не назовёшь, но такой смех, такие лучистые глаза! – редко когда услышишь и увидишь.

Скорее всего, Лилиана решила, что Клавушка понравилась мне даже сверх меры. Всегда ведь есть та или иная мера. Если знакомишь любимого с подругой, хочешь, чтобы он лишь оценил, какие у тебя замечательные подруги, чтобы сияние твоих чудных подруг на тебя саму бросило дополнительные блики, – а совсем не для того, чтобы он в одну из них немотивированно втюрился. Может быть, я преувеличиваю, но, так или иначе, с тех пор мы с Клавушкой виделись только раз. И уже в ситуации совершенно формальной, когда совсем не до лучистых глаз и волшебного смеха, – общий вечер, много народу.

В Кондрашовке Клавушка не бывала.

Однажды о ней зашла речь – но Лилиана тут же прикусила язык и бросила на отца досадливый взгляд, словно совершила какую-то оплошность, нечаянно обмолвившись.

Василий Степанович виду не подал. Но когда дочь вышла на террасу, буркнул вполголоса, что, вообще-то, он не против, чтобы четырежды замужем. Разные ведь у женщин темпераменты, мало ли кого как крутит. Кроме того, может, ей просто в жизни не везёт, вот и получается потом, что пробу ставить негде. Навидался он всякого, особенно в артистической среде, где подонок на подонке. Так что жизнь есть жизнь, никуда от неё в случае чего не денешься… Но чтоб уже к двадцати пяти такой счёт забитых и пропущенных! Согласитесь, Серёжа, тут всякий призадумается.

То есть Кондрашов Клавушку прежде не очень жаловал. Но теперь был готов пренебречь своим ригоризмом ради какого-то там дела. Да и, если разобраться, уступка-то ерундовая… но всё-таки. Меня это всё совершенно не касалось; я рассеянно умозаключил, что дело сравнительно важное: важнее уступки.

Что какие-то дела у него существовали (по крайней мере, в прошлом), сомневаться не приходилось, стоило окинуть мысленным взором Кондрашовку. Начать хоть бы с её роскошных ворот. Такие ворота без дел не появляются.

Сам он о делах помалкивал.

Впрочем, бывало и такое, что заговаривал. Заговаривал, как обычно, случайно, сознательно того не желая, допускал проговорку.

Но если в иных случаях он шёл на попятный для того, чтобы, маленько отъехав и взяв иную колею, снова двинуться вперёд, то, когда дело касалось прежних дел, Кондрашов вылетал из реки своей памяти как ошпаренный.

Примеряя один обрывок к другому, так и сяк перетасовывая лоскутики случайно сказанного, я не смог сложить ясную картину былого.

Время, на которое приходилось, по моим расчётам, заложение основ режиссёрского благосостояния, было своеобразным: время растянувшегося на десятилетия перескока с одних экономических рельсов на иные. Новые (ничего нового в них не было, просто за несколько поколений население о них крепко забыло) представлялись более эффективными, даром что почти век делались попытки доказать жизненность старых (о которых бо`льшая часть человечества не имела никакого понятия).

В ту пору хорошей статьёй дохода, думалось мне, могли явиться декорации.

Но при чём тут тогда время, размышлял я. Декорации всегда и всюду предназначены не для того, чтобы быть, а для того, чтобы казаться. И если декорации выглядят более дорогостоящими, пропажу разницы между «казаться» и «быть» никто не заметит.

Да и вообще стройка – единственное место, где можно что-нибудь незаметно стырить, дома возводятся или заводы, мегалитические плотины или, как в кино, фанерные замки. Фанерные замки даже удобнее. Если рушится настоящий балкон, это знак явных злоупотреблений: втрое больше песка в бетоне или что-нибудь в этом роде. Но если балкон с фанерного замка, никто и глазом не моргнёт. Ибо на то они и декорации, их возводят не на века, им и без того предстоит в ближайшем будущем развалиться.

Кроме того, масштабность декораций и, следовательно, их дороговизну всегда можно объяснить высокими художественными причинами, ведь искусство – это не просто так кирпичи класть, всякому ясно.

Повторяю, это были мои умозрения. В действительности всё, возможно, обстояло как-то иначе, материала для следственных протоколов Василий Степанович не давал…